Я не успела рассмотреть лица.
— Карина.
Я обернулась.
Алексей стоял в коридоре. В пиджаке, с телефоном в руке. Смотрел на меня.
Не с гневом.
Хуже. С тем холодным спокойствием, которое было страшнее любого гнева. У нас в ежедневном меню не было варианта «холодный Алексей Тихомиров со спокойствием за гранью человеческого».
То есть был, но не для меня. До этого момента.
— Я… дверь была открыта, — сказала я.
— Я знаю.
— Я не заходила.
— Я знаю.
Молчание.
— Иди к себе.
Я пошла.
Шла и думала: «я знаю». Он сказал два раза «я знаю». Как будто сам открыл дверь и ждал, кто пройдёт. Может, и открыл. В этом доме всё могло быть подстроено.
Я дошла до своей комнаты. Закрыла дверь. И подумала, что впервые по-настоящему боюсь.
Не потому, что он мне что-то сделает.
Потому что я не знаю, что именно он сделает.
А это разные виды страха.
На ужин он не пришёл.
Нина поставила тарелку, сказала «Алексей Дмитриевич ужинает в кабинете» и вышла. Я ела одна. Смотрела в окно на тёмный сад. Ела механически, как едят осуждённые перед приговором. Курица была хорошая, но её вкуса я не почувствовала.
Думала о фотографии. Мальчик, который смотрит куда-то в сторону. Мужчина, который смотрит в камеру. Кто это?
Я убрала тарелку. Поднялась к себе.
Легла.
Читала. На этот раз по-настоящему читала, заставила себя. И почти не прислушивалась к коридору.
Почти.
Он пришёл позже, чем обычно. Глубоко за полночь. Шаги в коридоре. Знакомые, уверенные. Я сразу проснулась окончательно.
Дверь открылась.
Он вошёл. В рубашке с закатанными рукавами. Закрыл дверь. Остановился у кровати.
Смотрел на меня.
Что-то было другим. Не злость. Злость я бы увидела. Что-то холоднее. Собраннее. Как будто он принял решение и пришёл его исполнять.
— Встань.
Я встала. Отложила книгу. Поднялась.
Он смотрел на меня секунду.
— На колени.
Я смотрела на него.
— Что?
— Ты слышала.
Голос ровный. Без интонации. Именно это и было страшнее всего. В нём не было ничего. Ни злости, ни удовольствия от власти, ни намёка на то, что ему нравится это говорить.
Просто приказ.
Пауза.
Я думала о том, что могу сказать нет. Четвёртый пункт. Он принял его формально, на бумаге. Это не защита, сказал он тогда. Просто условие.
Просто условие.
Я опустилась на колени.
Пол был твёрдым, холодным сквозь тонкую ткань. Я это запомнила. Конкретно, физически. Мозг в такие моменты цепляется за что-то бытовое, чтобы не сорваться. Кафель холодный. Колени болят. Ковра в этом месте нет. Надо будет завтра сказать Нине, что ковёр не помешал бы у кровати. Хотя нет. Я не скажу. Это разговор, который я в этом доме завести не смогу никогда, ни в каких обстоятельствах.