Пришла с этим вопросом зная, что я солгу и всё равно спросила. Зачем? Проверить? Дать шанс? Посмотреть не изменится ли что-нибудь?
Ничего не изменилось, — сказал я себе. — Потому что ты сказал нет и она сказала хорошо и ушла. И правильно сделала.
Я думал о том, что значит — отпустить.
Конкретно. Практически.
Через неделю она соберёт свой чемодан, позвонит брату, сядет в машину и уедет в Бирюлёво к своей жизни, к сменам в «Шафране», к заочному юрфаку. К нормальной жизни нормального человека.
А я останусь здесь.
С папоротником в горшке.
С роялем, на котором никто не играет.
С креслом в библиотеке, которое стоит чуть ближе к свету — Нина не трогает, я не велел.
С тишиной, которая снова станет просто тишиной.
И что? — спросил я себя. — Это плохо? Так было всегда. До неё так было. И нормально было. Работалось. Жилось. Всё функционировало.
Функционировало.
Хорошее слово.
Я налил ещё виски.
Думал о том, что она сказала — ты просто человек, который умеет прятаться. И я сказал может быть. Потому что это была правда и отрицать правду, когда она очевидна — глупо.
Прячусь.
Всю жизнь прячусь — за схемой, за дистанцией, за этим спокойствием, которое я строил долго и тщательно. Потому что видел, что бывает, когда не прячешься. Видел на отце. Видел на других.
Прятаться — это правильно. Прятаться — это работает.
Работает, — повторил я. — Отлично работает. Именно поэтому ты сидишь в три ночи с виски и думаешь об официантке, которая уедет через неделю. Великолепная система.
Я встал. Прошёл по кабинету. Сел. Встал снова.
Думал о том, что, если попрошу её остаться — что будет?
Она может согласиться. Это один вариант.
Тогда что? Она остаётся. Без контракта, без срока. Просто остаётся. И мне нужно быть с ней по-человечески — не через схему, не через контроль. Просто. Как люди.
Карина
Он сказал утром. За завтраком, между кофе и тостом, как говорил всё важное.
— Ты можешь уехать сегодня.
Я удивлённо подняла глаза.
— До срока ещё неделя.
— Знаю.
— Тогда почему?
— Так лучше.
— Для кого?
Пауза.
— Для тебя.
Я смотрела на него. На закрытое лицо. На тёмные глаза. На человека, который смотрел на меня и не говорил ничего настоящего — хотя настоящее было там, я видела. Видела и злилась на то, что вижу.
— Хорошо, — сказала я.
— Вещи Нина поможет собрать.
— Я сама. Спасибо.
Мы доели завтрак молча.
Я ходила по дому медленно.
Библиотека. Папоротник у окна — тёмно-зелёный, терпеливый. Я перенесла его сюда. Постояла рядом.
— Весной у восточной стены, — напомнила я ему.
Папоротник промолчал.
Гостиная. Камин. Окна в сад — белый, тихий.
Спортзал — пустой, груша неподвижна. Я остановилась у порога. Смотрела на грушу. На стену, где иногда висело его полотенце.