«Восемь месяцев, — посчитала я. — Если не есть, не платить за квартиру и ходить пешком. Реально».
Совершенно нереально.
— Хорошо, — сказала я.
Макс поднял взгляд.
— Что — хорошо?
— Никуда не выходи. Ни на какие звонки не отвечай. Сиди здесь.
— Карин, ты куда?
Я уже шла в комнату — джинсы, свитер, расчесала волосы. Посмотрела на себя в зеркало.
Бледная. Круги под глазами. Выражение лица человека, у которого выходной пошёл немного не по плану.
Ничего. Сойдёт.
— Карина! — Макс встал в дверях комнаты. — Ты не можешь достать такие деньги.
— Знаю.
— Тогда зачем ты вообще...
— Макс.
Он замолчал.
В его глазах было то выражение, от которого у меня каждый раз сжималось под рёбрами. Не страх — хуже. Понимание. Он смотрел на меня и понимал, что я сейчас пойду решать его проблему, и ничего не мог с этим сделать.
— Доверяешь мне? — спросила я.
— Всегда, — сказал он тихо.
— Тогда сиди дома.
Я застегнула куртку. Открыла телефон.
Нашла номер — тот, который дал Макс.
Имя человека, которому перешёл его долг — Алексей Тихомиров.
Позвонила, договорилась о встрече.
— Сиди дома, — повторила я.
— Карин...
— Макс. — Я посмотрела на него. — Сиди.
Алексей
Она ушла, не хлопнув дверью.
Я отметил это.
Большинство людей, которых я загонял в угол уходили с грохотом — дверью, словами, иногда слезами. Это была реакция на беспомощность. Предсказуемая, понятная, в каком-то смысле даже честная — человек чувствует, что теряет контроль и выражает это физически.
Нормально.
Предсказуемо.
Скучно.
Карина Зотова закрыла дверь тихо — почти бесшумно, аккуратно, как закрывают, когда не хотят привлекать внимание. И этот тихий щелчок остался в кабинете после неё дольше чем должен был. Как будто что-то сказал сам по себе.
Я подошёл к окну.
Через три минуты увидел её внизу — тёмная куртка, быстрый шаг, руки в карманах. Вышла из стеклянных дверей и сразу повернула налево. Не оглянулась на здание. Не достала телефон, хотя большинство людей достают телефон сразу, это рефлекс, способ заполнить пространство и спрятать лицо.
Она просто шла.
Быстро, ровно, с той прямой спиной, которую я уже знал.
Я смотрел пока она не скрылась за углом.
Виктор возник у двери. Я не слышал, как вошёл. Он умел это, за что я его и ценил.
— Согласилась? — спросил он.
— Нет.
Пауза.
— Но придёт, — добавил я.
Виктор помолчал чуть дольше обычного. Это был его способ выражать сомнение, не произнося ни слова. За девять лет совместной работы я выучил все оттенки его молчания как текст — короткое молчание значило «принято», длинное значило «я не уверен», молчание с едва заметным движением плеча значило «вы уверены?».