— Может. Но это будет уже моё дело.
Он смотрел на меня.
Я смотрела на него.
— Сейчас ты здесь, — сказал он.
— Сейчас — да.
И он наклонился. Без предупреждения. Просто наклонился и поцеловал меня. Не медленно. Резко. Коротко. Как целуют, когда решение уже принято и объяснять его некому.
Я не успела удивиться.
Просто ответила.
Он поднял меня с кресла. Его руки по плечам, в волосы. Без той методичной последовательности, которую я выучила за несколько недель. Никакого маршрута. Просто везде и сразу.
Не было паузы, в которую раньше это слово входило. Просто рывок.
Майку через голову одним движением. Его ладони на моей спине сразу, без паузы. Горячие и конкретные.
Большие пальцы спереди, остальные сзади. Прошли по спине вниз, до резинки шорт, и шорты тоже ушли — одним движением, без второго захода. Я переступила. Помогая. Сама не помнила зачем, но переступила. И теперь между мной и снегом за стеклом не было ничего, кроме его рубашки и брюк на нём — он не разделся, ни одну пуговицу не расстегнул. Это было новое: я голая, он одетый, и в этом было что-то острое и кривое, чего раньше не случалось.
Я стояла у окна, снег за стеклом, а его руки были на мне так, как будто он давно их там представлял.
Это была первая мысль за всю ночь, которая меня напугала по-настоящему.
Потому что Алексей Тихомиров не представляет. Алексей Тихомиров просчитывает. Планы, папки, схемы. А представлять — это уже другое. Это уже про хотеть, а не про решать.
Карина
Всё началось с можжевельника.
Я не шучу.
Пётр Иванович пришёл в пятницу, как обычно, как по расписанию и я вышла в сад, потому что в доме у меня заканчивались причины не выходить. Показала ему куст у северной стены. Он посмотрел, покивал, сказал что-то про корни и дренаж.
Мы постояли рядом минут десять.
Это был лучший разговор за неделю.
Не потому что Пётр Иванович был особенно интересным собеседником — он был немногословным и в основном говорил про землю и погоду. Просто это был живой человек, который разговаривал со мной не в рамках контракта.
Я вернулась в дом в хорошем настроении.
Что само по себе было подозрительно.
За ужином Алексей спросил:
— Ты разговаривала с садовником?
— Да, — сказала я. — Про можжевельник. Ты знал, что он погибнет весной, я говорила?
— Да.
— И?
— Пётр Иванович разберётся.
— Он разберётся быстрее, если ему помочь. Там нужен дренаж, он сказал. И ещё — у восточной стены есть место, куда не доходит свет. Там можно было бы посадить что-нибудь теневыносливое. Папоротник, например.
Алексей смотрел на меня.
— Ты разбираешься в садоводстве?
— Нет. Но я умею слушать. — Я взяла бокал. — Это называется эмпатия. Мы уже обсуждали.