Руки пожали — коротко, по-деловому.
— Кирилл, — сказал Алексей.
— Давно не виделись. — Кирилл посмотрел на меня. Открыто, без стеснения, с тем мужским интересом, который некоторые считают комплиментом. — Не представишь?
Пауза.
Короткая. Конкретная.
— Карина, — сказал Алексей.
Больше ничего. Ни кто она мне. Ни откуда. Ни зачем вообще здесь.
Карина
Он пришёл после полуночи.
Я не спала. Лежала в темноте и думала о платье, о бретельке, о том, что правильным ответом было «неважно». И слышала шаги в коридоре.
Знакомые. Но другие.
Чуть тяжелее. Чуть медленнее. Как будто каждый шаг требовал отдельного решения.
Дверь открылась.
Он вошёл, и я сразу поняла, что что-то не так. Не увидела. Почувствовала. Что-то в том, как он остановился у порога. Как не сказал сразу «встань» или «смотри на меня». Просто стоял.
Я приподнялась на локте.
В темноте он был силуэтом, как всегда. Но силуэт был другим. Чуть менее прямым. Чуть менее собранным.
— Алексей, — сказала я тихо.
Он прошёл к креслу у окна. Сел в кресло. Не на кровать.
Я смотрела на него и думала: это что-то новое. У нас в правилах пользования этой комнатой кресла не было. Было «встань», «ложись», «смотри», «не молчи», «дыши». Про кресло не договаривались.
Значит, это не по расписанию.
За окном было тёмное небо, облачное, без звёзд. Ветер качал деревья в саду. В комнате пахло тем, что он пил. Что-то крепкое. Не резко, но заметно. Виски?
Молчание.
— Тебе сколько лет? — спросил он наконец.
— Двадцать два.
— В двадцать два я уже четыре года дрался на ринге.
Я не ответила.
Потому что не знала, что ответить. Потому что никогда за эти три недели он не говорил о себе сам. И потому что я понимала, что любой мой ответ сейчас испортит то, что собиралось у него в голове.
Он смотрел в окно. Не на меня. Как будто разговаривал с темнотой за стеклом.
— Отец проиграл деньги. Не в карты. В бизнес. Один неправильный партнёр, один неправильный договор. Долг был большой. Занял не у тех. — Пауза. — Я тогда думал, что это несправедливо. Что он не виноват. Что так бывает.
— Потом перестал думать?
— Потом понял, что справедливость — это не про то, виноват ты или нет. Это про то, кто платит.
Я смотрела на него.
Он сидел. Локти на коленях, голова чуть опущена. Не так, как сидят сломленные люди. Просто устало. По-человечески устало.
И это было страшнее, чем если бы он был сломленным. Потому что усталость знают все. А «просто устал» у Алексея Тихомирова — это событие, которое, кажется, редко бывает.
— Ты платил за него? — спросила я.
— Шесть лет.
— А он знал?
Пауза. Длинная.
— Знал.
Больше ничего.