Я смотрела вперёд.
Его рука легла на внутреннюю сторону бедра. Я почувствовала, как тело отзывается сразу, без предупреждения. Просто — знало его. Знало давно. Приняло давно. Хотело.
— Не надо, — сказала я.
Его рука остановилась.
— Что не надо?
— Вот это. Не надо так.
— Как?
— Как будто ты не хочешь отпускать, — сказала я. Голос вышел ровнее, чем я ожидала. — Как будто это последний раз, и ты это знаешь.
Тишина.
Долгая, тяжёлая, как перед чем-то необратимым.
— Я не хочу отпускать, — сказал он тихо.
Карина
Макс открыл дверь раньше, чем я позвонила.
Стоял на пороге в толстовке с дыркой на рукаве, взъерошенный, с телефоном в одной руке и недоеденным бутербродом в другой. Смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Ты похудела, — сказал он.
— Ты не побрился, — сказала я. — И в руке у тебя бутерброд.
— Это обед.
— Половина шестого вечера, Макс.
— Поздний обед.
Он убрал бутерброд за спину — жест бессмысленный, я уже видела и обнял меня. Крепко, немного неловко, чемодан мешал, и он не знал куда деть руки. Я стояла и держала ручку чемодана и думала о том, что он вырос. Или мне казалось. Или и то и другое.
— Всё нормально? — спросил он в мои волосы.
— Всё нормально, — сказала я.
Правда.
Почти.
Дома было всё то же самое.
Холодильник гудел чуть громче чем положено, мы полгода собирались вызвать мастера и полгода не вызывали. На подоконнике стоял Максов стакан. Он всегда оставлял стаканы на подоконнике, я всегда убирала, это был наш негласный договор о разделении труда. На вешалке висела его куртка и моя старая куртка, которую я не взяла с собой — серая, с оторванной пуговицей, которую я собиралась пришить ещё весной.
Всё на своих местах.
Я разобрала чемодан — методично, по порядку, как собирала. Джинсы в шкаф. Свитера на полку. Косметичку в ванную. Книгу — ту, с карандашной пометкой «читать в поезде. Дочитать» на полку. Поставила и отошла. Смотрела на неё.
Потом легла на кровать.
Смотрела в потолок.
Белый. Низкий. Никакой лепнины, никаких завитков, никакого высокого декабрьского неба за окном. Обычный потолок обычной однушки в Бирюлёво.
Я начала считать трещины в штукатурке.
Их было три.
Маловато для серьёзного занятия, но что есть то есть. Будем работать с этим материалом.
Первые дни были нормальными.
Макс рассказывал про курсы — много, с деталями, с именами людей которых я не знала. Про Димона который смешной и всегда опаздывает. Про Алину, которая отличница и всем помогает. Про преподавателя, который строгий, но справедливый и однажды сказал, что у Макса хорошее логическое мышление.
Макс говорил это с тем видом, которым говорят о важных вещах — небрежно, как будто, между прочим, но я знала его достаточно хорошо, чтобы слышать, что за этой небрежностью стоит. Ему было важно. По-настоящему важно — что кто-то сказал про хорошее логическое мышление. Восемнадцать лет, а всё ещё нужно чтобы кто-то сказал.