Я стояла у окна и смотрела на папоротник.
За продуктами я так и не пошла.
Сидела в кресле у окна с кофе, с книгой которую не читала и смотрела на папоротник. Он стоял спокойно, никуда не торопился, листья не двигались. Просто стоял и был.
Я думала о том, что он нашёл мой адрес легко — у него была вся моя информация, давно, с самого начала. Это не было романтично. Это было немного жутковато, если честно, если думать об этом с той стороны.
Но с другой стороны, он мог прийти сам. Позвонить в дверь. Потребовать разговора. Вместо этого поставил папоротник у порога и ушёл.
Молча.
Без давления.
Просто поставил и ушёл.
Как будто сказал: я здесь. Я помню. Я не тороплю.
Это было не в его стиле. Или в его стиле — новом, который появился где-то между роялем и Патриаршими и ночью, когда он говорил про отца. Я не успела понять, какой из них настоящий. Может, оба. Может, человек может быть разным одновременно и тем, кто подставляет брата, и тем, кто приносит папоротник к порогу без записки.
Это было сложно.
Жизнь вообще была сложно устроена.
Я давно это знала.
Вечером Макс приготовил ужин — макароны с сыром, его фирменное блюдо, единственное что он умел готовить стабильно хорошо. Мы сидели на кухне, ели, разговаривали про его курсы и Димона который снова сказал что-то смешное. Обычный вечер. Тёплый, тихий, домашний.
Я смотрела на брата — на его восемнадцатилетнее лицо с серьёзными глазами, на то как он жестикулирует когда рассказывает, на то как смеётся, запрокидывая голову, как мама на тех фотографиях которые я помнила и думала о том, что вот это и есть моя жизнь. Настоящая, своя. Однушка в Бирюлёво, макароны с сыром, брат, который вырастает в нормального человека несмотря ни на что.
После ужина я мыла посуду и думала о том, что нужно что-то решить. Не сегодня, не прямо сейчас, но нужно. Потому что папоротник — это не просто папоротник, это вопрос. И молчать в ответ на вопрос можно только определённое время.
Карина
Он пришёл в среду.
Теперь не в «Шафран» — к подъезду. Я увидела его, когда пришла после смены — чёрная машина у тротуара, двигатель работает тихо, как дыхание. Он стоял рядом. Не в машине — рядом, у капота, в пальто, без перчаток. Февраль, ещё мороз, а он без перчаток.
Я остановилась.
Мы смотрели друг на друга через несколько метров заснеженного тротуара.
Люди шли мимо с пакетами, с телефонами, в своих жизнях — никому не было дела до двух человек, которые стоят и смотрят друг на друга у подъезда в среду вечером.
— Замёрз, — сказала я наконец.
— Нет.
— Без перчаток в минус восемь.
— Я не замёрз.