Я смотрела на его руки. Красные от холода. Конечно замёрз.
— Сколько ты здесь стоишь? — спросила я.
Пауза.
— Недолго.
Это означало — долго. Я научилась переводить его паузы и недосказанности за два месяца.
Я подошла ближе. Остановилась в метре от него. Смотрела на него вблизи — давно не видела вот так, близко. Он был тем же — прямая спина, тёмные глаза, жёсткая линия челюсти. Только что-то в лице было другим. Усталое что-то. Не физически — иначе. Как бывает у людей, которые долго несут что-то тяжёлое и уже не очень понимают, зачем вообще несут.
— За папоротник спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Стоит на подоконнике. Макс спрашивал чей.
— Что ты ответила?
— Что нашла у двери.
Он кивнул.
Снег шёл редкий, ленивый — такой бывает в сильный мороз, когда снежинки отдельные и чёткие, как будто нарисованные. Фонарь над нами горел оранжевым. Машины проезжали мимо, не останавливаясь.
— Ты хотел что-то сказать? — спросила я.
— Да.
— Тогда говори. Холодно стоять.
Он смотрел на меня секунду, с тем выражением, которое я видела теперь чаще. Когда что-то важное и он не знает как начать. Когда слова есть, но порядка в них нет.
— Я не умею по-другому, — сказал он наконец.
Тихо. Без интонации. Просто сказал.
— Я знаю, — сказала я.
— Я имею в виду вообще. Не только с тобой. Я не умею просто подойти и сказать. Не умею не просчитывать.. — Он говорил медленно, как говорят, когда не привыкли говорить вот так, вслух, о себе. — Я так жил всегда. Это работало. Потом ты появилась и это перестало работать, и я не знал, что с этим делать. До сих пор не знаю.
Я молчала.
За его спиной проехала машина — фары мазнули по снегу, по его лицу, по моему.
— Макс, — сказал он. — Я не должен был так с ним, с тобой. Это был неправильный способ.
— Да, — сказала я.
— Я не оправдываюсь.
— Я знаю, что ты не оправдываешься.
— Но я хочу попробовать по-другому, — сказал он. И в его голосе было что-то, от чего у меня что-то дёрнулось под рёбрами — не тупое и тяжёлое как в последний месяц, а острое и живое. — Не знаю как. Но хочу попробовать. Ради тебя.
Я смотрела на него.
На этого человека с красными от холода руками и усталым лицом и прямой спиной.
Я подумала о «вернись» — одном слове три недели назад. О папоротнике у порога без записки. О том, что он стоял здесь без перчаток в минус восемь — недолго, что означало долго и ждал.
Думала о больной любви. О том, что она больная — это правда. И о том, что она всё равно есть — это тоже правда. Обе правды существовали одновременно.
— Я не верю тебе, — сказала я наконец.
Он смотрел на меня — не отвёл взгляд, не закрылся.