И я не ушёл.
Это была ошибка.
Не потому, что нарушил какое-то правило. Правил у меня нет — только схема, только дистанция. Ошибка была в другом. В том, что я лёг рядом, и руки двигались не так, как обычно. Не методично. Не с расчётом.
Просто. Чтобы доставить ей удовольствие.
Я слышал, как она дышит. Чувствовал, как напрягается и отпускает под пальцами. Смотрел на неё — она не закрывала глаза и видел, как она пытается не показать, насколько ей хорошо. И не справлялась.
Это было.
Слишком много.
Когда она кончила и тихо сказала «Алексей», не отводя взгляда — я лежал рядом и думал о том, что мне нужно встать и уйти.
Не встал.
Лежал.
Слушал, как она молчит.
Фотография.
Я знал, что она её увидела — по тому, как она смотрела на подоконник те несколько секунд, пока стояла в дверях. Я шёл по коридору и увидел её в проёме и первую секунду просто стоял и смотрел.
Она не заходила.
Стояла у порога и смотрела.
На фотографию.
Мне нужно было развернуться и уйти. Сделать вид, что я ничего не видел. Она сама бы ушла — я это знал. Не из страха. Из того же упрямого достоинства, с которым делала всё остальное.
Вместо этого я окликнул её.
Это мой отец.
Три слова.
Я не говорил этого никому за последние семь лет. Не потому, что было больно. Просто — незачем. Это моё. Было моим. Осталось на той фотографии, на том подоконнике, в той части дома, куда никто не входит.
Она вошла.
И я сказал.
В следующий раз — «спрашивай».
Я остановился у двери и понял, что сказал это, только когда уже сказал.
Не угроза.
Не приказ.
Что-то другое — и это другое было хуже всего остального. Потому что это другое означало, что я допускаю следующий раз. Что я допускаю разговор. Что я допускаю её любопытство вместо того, чтобы поставить стену.
Карина
Нина принесла его в три часа дня.
Просто вошла, положила на кровать в чёрном пакете с тонкими ручками и вышла. Без слов, без объяснений. С тем же нейтральным лицом, с которым делала всё остальное.
Я смотрела на пакет минуты три.
Потом открыла.
Тёмно-синее платье. Шёлк или что-то похожее. Скользкое, тяжёлое, с тем особым весом, который бывает только у вещей, за которые заплатили столько, что неловко произносить сумму вслух. Простой крой, без лишних деталий — именно поэтому дорогое. Дешёвые вещи компенсируют деталями. Дорогие в них не нуждаются.
На дне пакета была записка.
Его почерк — чёткий, без завитков.
«Надень сегодня. Выезжаем в восемь. Сделай причёску».
Я смотрела на записку.
Потом на платье.
Потом снова на записку.
Выезжаем.
— Трофей, — сказала я вслух. — Классика жанра.
Мне никто не ответил. Комната была пустой, Нина ушла, за окном качались деревья.