— Хорошо, — сказала я. — А я плохо. Но это не важно. Просто спросила для симметрии, у нас же завтраки с разговорами — вот, разговариваем.
Он поднял взгляд.
Я улыбнулась профессионально, той самой улыбкой из «Шафрана» которая никому лично не предназначена. Просто улыбка как элемент рабочего инвентаря.
Алексей
Я заметил его на следующее утро.
Вошёл в библиотеку просто так, по пути, не специально и остановился в дверях.
Тёмный горшок на подоконнике. Резные листья. Немного земли на подоконнике рядом, которую Нина ещё не успела убрать — значит поставили вечером. И Карина не успела его забрать в свою комнату. Маленький. Тёмно-зелёный. Живой.
Я стоял в дверях и смотрел на папоротник и думал о том, что велел Петру Ивановичу принести его — лично, специально, потому что она сказала: у восточной стены, там, где тень. Один раз. Мимоходом. И я запомнил и велел.
Блядь.
Как будто мне больше нечем заниматься.
Как будто у меня нет клубов и ресторанов и трёх договоров которые ждут подписи с прошлой недели. Как будто Виктор не звонил дважды, и я не проигнорировал оба звонка, потому что думал о другом.
Я прошёл в библиотеку. Взял книгу первую попавшуюся с полки, даже не посмотрел какую. Сел в кресло у окна. Открыл.
Прочитал одну строчку.
Закрыл.
Смотрел на папоротник.
Просто растение, — сказал я себе. — Просто горшок с землёй. Просто слова про тень и влагу и хорошую почву. Ничего особенного.
Я встал. Вышел из библиотеки. Перезвонил Виктору.
В четверг она спросила.
За ужином, спокойно, как спрашивают про погоду или про планы на неделю. Подняла взгляд от кофе и спросила ровно: понимаю ли я что влюбляюсь.
Я сказал «нет».
Это была ложь.
Я знал, что ложь прямо в момент, когда говорил. Чувствовал, как слово выходит не оттуда откуда должно, а из той части меня, где жила схема и дистанция и девять лет работы над собой.
Она сказала «хорошо» и встала.
Я окликнул её у двери — зачем, не мог бы объяснить. Просто окликнул. Она остановилась, спросила что. Я сказал ничего.
Ничего.
Потому что правда была — не уходи. Или — подожди. Или что-то ещё чему я не знал названия и не хотел знать, потому что названные вещи приобретают вес, которого у безымянных нет.
Она вышла.
Я сидел за столом и смотрел на дверь.
Папоротник стоял в библиотеке у окна. Молчал — у него хорошо получалось молчать, лучше, чем у меня получалось не думать о ней.
Она уйдёт через две недели. Это правильно. Это единственный разумный вариант. Для неё точно. Для меня тоже. Для всего что происходило в этом доме. Правильно. Хорошо.
Я повторил это достаточное количество раз.