Два дня я держал дистанцию.
Телефон за ужином — читал что угодно, договоры, новости, переписку, которую можно было отложить на потом. Короткие ответы на её вопросы — нормально, да, нет, хорошо. Взгляд мимо — не грубо, просто мимо, как смотрят, когда думают о другом.
Схема. Всё на месте. Всё работает.
Она не пыталась пробиться.
Просто была — ела, ходила в библиотеку, гуляла в саду. Один раз рассмеялась чему-то что сказала Нина тихо, коротко, тут же убрала. Как убирают что не предназначено для посторонних.
Я слышал.
Конечно слышал — я слышал всё что происходило в этом доме, когда она в нём была. Это само по себе было частью проблемы. Очень длинного списка проблем, который начался в тот день, когда я велел Виктору собрать на неё папку.
В те ночи не приходил к ней.
Лежал у себя. Смотрел в потолок. Думал о том, что дистанция — это правильно, что ещё две недели и всё закончится само, что она уйдёт и станет частью прошлого как все остальные.
Само, — сказал я себе в темноте вслух. — Само здесь ничего не заканчивается. Ты прекрасно это знаешь.
Знал.
За окном был декабрь — тёмный, ровный, без событий. Дом молчал. В другом конце коридора она лежала и думала о чём-то своём.
Я был в этом уверен — без оснований, просто был уверен.
В субботу она сказала про папоротник.
За ужином — вскользь, не глядя на меня, как говорят о чём-то очевидном. Что он стоит в библиотеке. Спросила, может ли пока поставить у себя.
Я добавил — тебя уже не будет здесь весной.
Зачем — не знаю. Вырвалось. Или хотел напомнить себе. Или нам обоим, что есть срок, что это временно, что папоротник посадят без неё.
Она сказала — знаю.
И в этом «знаю» было что-то от чего у меня что-то сжалось — быстро, неприятно и без разрешения.
Она знала. Конечно знала — она всегда знала про срок и контракт и то, что это закончится. Пришла с прямой спиной и четырьмя условиями и никогда не делала вид что происходящее — это что-то другое.
Это я делал вид.
Папоротник, — думал я за ужином, глядя в тарелку. — Патриаршие. Кофе на тумбочке. Рояль. Костя.
Карина
Это случилось в воскресенье.
Не потому что воскресенье — день конфликтов и выяснения отношений. Просто накопилось. Как копится всё что долго держишь внутри — тихо, методично, слой за слоем, пока в какой-то момент не обнаруживаешь что контейнер полон и крышка уже не закрывается.
Контейнер был полон ещё в пятницу. В воскресенье крышка слетела.
Момент наступил за ужином — обычным, со свечами и горячим, которое Нина принесла без слов. Алексей читал телефон снова, третий день подряд. За окном шёл снег, мягкий и методичный. В столовой было красиво и тепло и уютно.