Карина
Папоротник прижился.
Я увидела это в июне. Мы приехали в субботу утром, и я сразу пошла к восточной стене — ещё не разувшись, прямо с порога. Он стоял там — плотный, тёмно-зелёный, с новыми листьями, которых не было в феврале. Разросся. Стоял так, будто всегда тут и рос.
Просто папоротник у стены. На своём месте.
Пётр Иванович проходил мимо с лейкой. Кивнул, остановился посмотреть, сказал «хорошо принялся» и пошёл дальше.
Я смотрела ему вслед и думала, что некоторые вещи простые. Посадил. Полил. Принялся. Никакой драмы, никакой схемы.
Хотелось бы, чтобы всё так.
Получалось. Медленно, с паузами. Но получалось.
Макс приехал после обеда — на электричке, с рюкзаком, в новых кроссовках. Белых.
Лучше тех первых, которые я так и не успела купить тогда, в ноябре.
Он огляделся в холле.
— Большой дом.
— Большой, — согласилась я.
— Папоротник ваш видел у стены.
— Видел?
— Шёл от калитки — увидел. — Он пожал плечами. — Красивый.
Я смотрела на него и думала, что он вырос. Не вдруг — постепенно, пока я смотрела и пока не смотрела.
Мой мальчишка.
Вечером я зашла в музыкальную комнату.
Привычка. Каждый раз, когда приезжала, заходила. Просто чтобы зайти. Рояль стоял у окна — белый, большой, крышка поднята.
Я села на банкетку.
Нажала до.
Ре.
Ми.
— Шопен? — сказал голос за спиной.
— Не похоже, — сказала я.
Он подошёл. Сел рядом.
Я нажала фа-соль-ля.
— Бетховен, — сказала я.
— Нет.
— Моцарт?
— Нет.
— Кто?
— Карина.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня — тепло, спокойно, с тем живым, которое давно уже стало просто его лицом. Без брони. Просто он.
Я нажала до-ре-ми ещё раз.
Медленно. Одним пальцем.
Алексей
Я ещё не успел закрыть машину — она уже шла к восточной стене, быстро, почти бежала. Я смотрел ей вслед.
Парень приехал после обеда.
Максим Зотов. Восемнадцать лет, белые кроссовки, рюкзак. Смотрел на меня в холле с тем выражением, которое я понял сразу. Не враждебность, не прощение. Просто оценка. Спокойная, взрослая.
— Большой дом, — сказал он.
— Да.
— Папоротник видел.
— Сам сажал.
Он кивнул. Будто это что-то значило. Наверное, значило.
Вечером я нашёл её в музыкальной комнате.
Как всегда. Я уже знал это. Знал, что она сядет, нажмёт до-ре-ми одним пальцем и скажет что-нибудь про Шопена. Знал, что я скажу — не похоже.
Я знал её.
Не как данные в папке — как человека. Как того конкретного человека, которого видел три недели через весь зал ресторана и думал, что это просто интерес.
Оказалось — не просто.
Я сел рядом на банкетку.
Плечом к плечу.
Она нажимала клавиши и называла композиторов — неправильно, намеренно. Ждала, что я буду поправлять. Я поправлял.