— Я знаю, — сказала я.
— Просто хотел сказать.
— Я поняла.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом наклонился — поцелуй в висок, медленный, почти невесомый. Потом в щёку. Потом в губы. И это было совсем не похоже на то, что было у рояля или в первые ночи. Медленно, осторожно, как прикасаются к чему-то, что не хочется сломать.
Я ответила.
Сразу, без борьбы с собой, без тех внутренних монологов про физиологию и схему. Просто — ответила. Потому что хотела. Потому что это был он, и я это знала, и больше не было смысла притворяться.
Первый раз за всё время мне не нужно было притворяться.
Это было странное ощущение. Как ходить не по льду.
Он раздевал меня не торопясь. Не так, как раньше: не изучая, не запоминая, не составляя карту. Просто — снимая. Футболку через голову, отложил на кресло аккуратно, как кладут вещи, которые будут нужны утром. Привычно. Как будто это «утром» уже было решено.
Расстегнул пуговицу моих джинсов. Молнию вниз — медленно, без рывка. Стянул вместе с бельём, опускаясь на одно колено передо мной, чтобы помочь мне переступить. Я переступила. Он встал напротив, лицом к лицу, и в этом «не отошёл рассмотреть» было главное отличие от первой ночи. Тогда отступал. Сейчас — нет.
Руки опустились на мои плечи. Лежали — тёплые, тяжёлые. Не двигались. Секунду, две. Как будто ему нужно было побыть здесь, в этой точке, прежде чем идти дальше. На плечах, по ключицам, просто держа.
Его губы коснулись плеча. Левого, того самого места, где шея переходит в плечо. Он нашёл его в первую ночь и возвращался всегда. Только раньше это было пунктом маршрута: плечо, ключица, шея, дальше. Сейчас он остановился. И не пошёл дальше. Просто был там — губами на моей коже, дыханием у моей шеи. И я почувствовала мурашки от затылка вниз, по позвоночнику, до поясницы и не стала их прятать.
Раньше я прятала всё. Мурашки, дыхание, звуки, руки. Прятала, потому что каждая реакция была капитуляцией. Каждый вздох — пунктом в его списке. Каждая мурашка — территорией, которую я сдавала.
Сейчас не было территории. Не было списка. Не было капитуляции, потому что не было войны.
Была я. Был он. И мурашки, которые шли по моей коже, потому что его губы на моём плече и это было хорошо.
Просто невыносимо хорошо.
Взялась за край его рубашки и потянула вверх. Он замер на секунду — удивлённо? Нет, не удивлённо. Отмечая. Как он всегда отмечал. Но по-другому: раньше отмечал мои слабости. Сейчас — мой выбор.
Я стянула с него рубашку. Его тело — знакомое, тёмное в тёплом свете лампы. Грудь, плечи, живот. Татуировка вдоль правой лопатки — я знала её наизусть, как двенадцать завитков. Углы, линии. Так и не спросила за все месяцы, что значит.