— Встань.

Я встала.

Не потому что испугалась. Просто спорить в двенадцать ночи, стоя в чужой спальне в пижаме, это не та битва, которую стоит начинать. Битвы нужно выбирать. У меня их впереди, видимо, ещё штук пятьдесят за эти два месяца.

Он шагнул ближе.

Поднял руку и убрал волосы с моего плеча. Медленно, как убирают что-то, что мешает рассмотреть. Потом пальцы легли на ключицу. Лёгкое давление, просто обозначение присутствия.

— Сними.

Я смотрела ему в лицо. Тёмные глаза, спокойные, внимательные. Ни капли нетерпения, как всегда. Как будто нетерпение — это для людей с менее интересными занятиями.

Я стащила майку через голову. Бросила на кресло.

И осталась стоять — в одних шортах, голая по пояс, перед человеком в тёмной рубашке и брюках, который не сделал ни одного движения, чтобы снять с себя что-нибудь. Это была карта власти, очень понятная карта. У меня не было ни одного пункта на ней, кроме собственной кожи. У него — весь остальной чертёж.

Он смотрел на меня долго. Методично. Не как смотрят на красивую женщину. Как смотрят на задачу, которую нужно понять, прежде чем решать. Это было страшнее любой грубости. Грубость — это эмоция, это реакция. А это было изучение. Систематическое, без лишних движений.

Я стояла и позволяла себя изучать. Потому что так договорились, говорила я себе. Только поэтому.

— Красивая, — сказал он тихо.

Не комплимент. Просто факт, который он зафиксировал. Нейтрально. К протоколу.

Я не ответила. У меня были варианты ответа, я их перебирала. «Спасибо, я знаю». «Нашёл чем удивить». «Это входит в контракт?». Все варианты показались мне недостаточно холодными. Я выбрала молчание. Первый раз в жизни выбрала молчание сознательно.

Хорошая у меня будет ночь.

Его ладони легли на талию. Тёплые. Медленно двинулись вверх — по рёбрам, по бокам, ладонями ровно, без спешки, как меряют что-то. Большие пальцы остановились под грудью. На секунду. На две. Не выше. Просто проверил, что граница есть, и не пересёк её сразу.

Я сказала себе: сейчас буду думать про завитки лепнины. Двенадцать завитков, я посчитала ещё вчера. Четвёртый слева чуть крупнее остальных. Пятый и шестой одинаковые. Седьмой неровный сверху.

Про гречку Макса. Он её варит, не сливая воду. Я ему сто раз говорила. Он кивает и делает по-своему. Почему я вспоминаю это сейчас — непонятно.

Про сгоревшую лампочку в подъезде. Надо сказать хозяйке. Если у меня будет телефон. И если меня выпустят.

Его ладонь поднялась. Накрыла. Полностью, без обхода — как кладут руку на то, что хотят держать. Большой палец прошёлся медленно. Один раз. Я почувствовала, как кожа отозвалась — мгновенно, без согласования, против всякого плана. Сосок твердеет под чужим пальцем — это, оказывается, происходит даже когда ты в принципе против. Особенно когда ты в принципе против. У тела свой Гражданский кодекс, и в нём моя подпись стоит давно, я её просто не помнила, когда подписывала.