Пауза перед тем, как это сделать — это нормально, это бывает. Открыл дверь, увидел не то, закрыл. Занимает секунду. Никто ничего не заметил. Как в прошлый раз.
На этот раз не закрыла.
Он двигался — быстро, точно, без единого лишнего движения. Не так двигаются люди, которые ходят в зал три раза в неделю ради формы и фотографий. Так двигаются люди, у которых это в теле — в мышечной памяти, в рефлексах, в том слое ниже сознательного который не забывает ничего. Которые делали это тысячи раз. Не ради здоровья, не ради внешнего вида — просто потому что иначе не умеют. Потому что тело само знает как.
Широкие плечи. Спина — с чётким рельефом. Татуировка вдоль правой лопатки — геометрическая, тёмная, я не успела рассмотреть, что именно, углы и линии, что-то строгое.
И шрамы.
Я заметила их не сразу — сначала просто смотрела как он работает, и думала, что нужно уйти, и не уходила, и думала об этом снова. Потом увидела.
Длинный — наискосок по левому боку, побледневший, почти слившийся с кожей. Другой на плече — ровный, хирургический. И круглый на лопатке, заросший. Такой остаётся от одного конкретного вида инструментов.
Это были не спортивные травмы.
Спортивные травмы — это разрывы, это операции на коленях и плечах, это следы, которые читаются по-другому. Это — другое. Это следы чужих решений. Кто-то был быстрее, точнее, или просто не промахнулся.
Он развернулся.
Я не успела сделать вид, что только что вошла. Не успела переключить выражение лица — оно, наверное, честно показывало, что я стояла здесь уже некоторое время и смотрела на то, на что смотреть не должна была.
Мы смотрели друг на друга.
Он — спокойно, без удивления, как смотрят на что-то ожидаемое. Будто он знал, что я рано или поздно найду эту дверь. Я — с видом человека, которого застали за чем-то неловким, что само по себе было неловко.
— Не та дверь, — сказала я.
— Вижу, — сказал он.
Взял полотенце с лавки у стены. Вытер лицо — медленно, без спешки. Я стояла в дверях и смотрела на шрам на боку и думала о том, что мне определённо нужно уйти. Прямо сейчас. Развернуться и найти третью дверь и сесть в библиотеке и делать вид что ничего не было.
— Откуда? — спросила я.
Не я. Мой рот. Он сделал это сам, без моего участия.
Алексей посмотрел на меня.
— Бои, — сказал он просто.
— Сам выходил?
— Да.
— Долго?
— Шесть лет.
Шесть лет. Я смотрела на него и думала об этом — шесть лет. Значит, было время, до клубов, до особняка за городом и Нины и виски безо льда и всей этой архитектуры власти и контроля. Был другой Алексей — моложе, без пиджака. Который выходил на ринг и получал вот это — на боку, на плече.