Тело отзывалось сразу. Без переговоров. Без предварительных собраний. Без попыток меня предупредить.
У меня было ужасное тело.
Его губы легли на шею. В то место, которое он нашёл вчера и запомнил, сволочь.
— Не делай вид, что ты удивлён, — сказала я в потолок.
— Я не удивлён.
— Тогда не надо делать паузы.
— Я делаю паузы не от удивления, — сказал он тихо.
Я не стала спрашивать, от чего. Потому что паузу он уже убрал, и думать стало неудобно.
У него были паузы. У него был ритм. У него была методичность. У меня были двенадцать завитков и растущая ненависть ко всему нижнему этажу своего тела.
Это несправедливо, подумала я. И остановилась. Потому что несправедливо — это было основой нашего контракта с самого начала. Жаловаться на несправедливость в ноябре ноябрю — бесполезно. Погода такая.
Его пальцы знали, что делать.
И делали.
Снаружи — почти без давления, по кругу, медленно. Я знала этот круг наизусть со вчерашнего. Вчера он его искал. Сегодня — попал с первого касания, как ставят галочку в нужной графе.
Один палец вошёл сразу. Без церемоний. Без вчерашних «убедимся, что вход открыт» — открыто, всем известно, можно не проверять. Я зажмурилась. Не от стыда. От раздражения, что моё тело не способно даже на минимальное приличие — побыть закрытым хотя бы для виду.
Второй палец. Большой остался снаружи и продолжил круги, и от того, что снаружи и внутри он работал одновременно — в разном ритме, под разным углом, — я перестала понимать, где моё собственное дыхание, а где его рука.
Это и был его метод. Раздвоить внимание. Чтобы я не могла собрать ни сопротивление, ни приличную мысль, ни одну рабочую статью Гражданского кодекса.
Вчера я хотя бы думала о теореме Пифагора. Сегодня Пифагор не работал. Сегодня теорема Пифагора сдалась в первые тридцать секунд, сказала «не моя смена» и ушла.
Я перешла на юридические формулировки. Гражданский кодекс, статья двадцать первая, правоспособность и дееспособность. Статья двадцать вторая. Недопустимость…
Бесполезно.
Я знала эти формулировки наизусть, потому что сдавала их на втором курсе. Они прекрасно работали на экзаменах и совершенно не работали здесь. Очевидно, их придумывали для других обстоятельств.
Давление нарастало. Я считала завитки. Двенадцать. Четвёртый от левого края крупнее остальных. Я знала их наизусть. Они ничем не могли помочь, но это была последняя территория, на которой я контролировала ситуацию.
Территорий у меня становилось всё меньше.
— Смотри на меня, — сказал он.
— Нет.
— Карина.
— Я помню вчера. Ответ тот же.
Он ничего не сказал. Просто изменил что-то. Чуть-чуть. И попал кудато глубоко внутри меня — туда, о чём я даже не догадывалась.