— Встань.
Я встала.
На этот раз он не торопился начинать.
Просто стоял рядом. Близко, но не касаясь. Я чувствовала его тепло, слышала дыхание. В темноте это было острее, чем при свете. Когда не видишь, остальное обостряется.
Тело отметило это немедленно. С энтузиазмом.
Предатель, сказала я ему мысленно.
Тело промолчало с видом человека, у которого нет угрызений совести. Последний раз ему было совестно примерно в две тысячи десятом году, по пустяковому поводу.
Его пальцы коснулись моего плеча. Не рывком. Просто легли. Медленно провели вниз по руке до запястья. Остановились. Он взял мою руку двумя пальцами, за запястье, и я почувствовала, как он нащупывает пульс.
Считает.
Конечно считает. Это уже традиция. Вот-вот заведёт тетрадь и будет записывать. Среда, час ноль пять, пульс девяносто восемь.
Пульс был не тот, который бывает у спокойных людей. Пульс был предатель, заодно с телом. Весь мой нижний этаж этого дома работал против меня последние три дня.
— Интересно, — сказал он тихо. Сам себе.
— Рада, что тебе интересно, — сказала я в темноту. — Мне вот не очень.
— Врёшь.
— Нет.
— Пульс врёт?
— Пульс некомпетентен, — сказала я. — Я его уволю утром.
Что-то изменилось в темноте рядом. Едва заметно. Как будто он почти улыбнулся. Может, мне казалось. Может, нет.
Я приняла решение, что мне казалось. Потому что альтернатива была страшнее.
Его рука поднялась. Пальцы скользнули по руке вверх, к плечу, к шее. Убрал прядь волос, медленно, как убирают что-то, что мешает рассмотреть. Ладонь легла на затылок. Не давила. Просто держала.
— Смотри на меня.
— Темно.
— Смотри.
Я повернула голову.
В темноте его лицо было смутным. Контуры, тени. Тёмные глаза, которые смотрели на меня с тем же выражением, что всегда. Спокойно. Внимательно. Как будто ничего, кроме этого момента, не существует.
Он поцеловал меня.
Первый раз. По-настоящему, в губы. Не в шею. Не в плечо. Медленно, без спешки, с той же уверенностью, с которой он делал всё.
Губы тёплые, сухие. Без вкуса — без виски, без сигарет, без чего-нибудь, на что можно было бы списать. Просто терпеливое нажатие, как будто он давал мне время понять, что это происходит, прежде чем продолжить.
И я застыла.
Потому что вот эта линия — губы — была последней. Всё остальное было контрактом. Всё остальное было физиологией. Всё остальное было «тело предатель, а я тут ни при чём». А это уже было другое.
Это была граница.
Я держалась секунды три. Может, четыре. Потом поняла, что держусь и что держаться значит бороться, а я последние три ночи борюсь сама с собой, не с ним. Он просто стоит. Просто целует. Я здесь единственная, у кого идёт война.