Пыль здесь пахнет ржавчиной и старостью.
Я знаю это с детства. Она забивается под ногти, скрипит на зубах, когда открываешь рот сказать слово, как оседает на ресницах и делает мир чуть размытым, словно ты смотришь на него сквозь засаленное стекло. Первые годы я пыталась с ней бороться. Мыла руки по три раза подряд, закрывала лицо тканью, когда ветер поднимал рыжие волны с земли. Потом перестала.
Планета всё равно побеждает. Всегда побеждает.
Сегодня утром мать не сказала мне ни слова.
Просто посмотрела на меня долго, уже чувствуя, что скоро меня придётся отпустить. А значит, потерять и протянула чистую рубашку. Единственную чистую рубашку в доме. Я надела её молча.
Мы обе понимаем, что это значит.
На площадь я выхожу вместе с другими девушками.
Нас много. Больше, чем в прошлый раз, кажется. Или просто я раньше не замечала, сколько нас здесь вообще. Молодых. Похожих. Все с одинаково поджатыми плечами и одинаково поднятыми подбородками. Та странная смесь страха и достоинства, которую вырабатываешь, когда хочешь казаться лучше, чем чувствуешь себя на самом деле.
Солнце уже бьёт вертикально. Жарко так, как будто воздух сам по себе весит тонну и давит сверху. Я щурюсь. Рядом идёт Сайда. Мы с ней живём через три дома, и я знаю её всю жизнь. Сейчас она что-то говорит вполголоса, оборачиваясь ко мне с блестящими глазами. Восторг. Тут у всех взгляды похожие в этот день.
— Говорят, в богатых семьях у прислуги своя комната, — шепчет она. — Своя. Представляешь?
Я представляю. У нас дома одна комната на четверых.
— И едят нормально, — продолжает Сайда, и в её голосе столько голодного восторга, что мне на секунду становится стыдно за то, что я думаю иначе. — Не эту бурду, а нормально. Я слышала, там подают каждый день...
— Ты это слышала от кого?
Она моргает.
— Ну… говорят.
Говорят. Всегда говорят. Никто никогда не знает кто именно говорит, откуда знает, видел ли своими глазами. Просто — говорят. Я киваю и больше не спрашиваю. Незачем расстраивать Сайду сейчас.
Площадь уже заполнена.
Корабли стоят в стороне. Огромные, гладкие, абсолютно чужеродные на фоне наших растрескавшихся стен, осыпающихся крыш, выжженной земли. Они всегда выглядят так, будто прилетели из другой реальности и просто ненадолго снизошли до этой. Никакого шума при посадке. Никакого предупреждения. Просто утром их нет, а потом они есть.
Аркансы стоят у края площади.
Их несколько. Я считаю: шесть, семь, восемь.
Высокие. Все примерно одного роста, в одинаковых тёмных костюмах без единого шва, который я могла бы разглядеть. Тела, словно вылеплены с идеальной симметрией и пропорцией.