Лица, почти человеческие. Почти. Что-то в их глазах настораживает. Они почти прозрачные. Неподвижные, будто кто-то очень старался сделать правильно, но в последний момент убрал лишнее. Убрал всё живое.
Они не переговариваются между собой. Не смотрят по сторонам. Просто стоят и ждут, пока нас построят ровно в ряды.
Очередь выстраивается сама. Мы все знаем порядок, видели его раньше, кто-то уже стоял здесь в прошлый раз и в позапрошлый. Я встаю в середину. Сайда, чуть впереди, и я вижу, как она незаметно поправляет волосы.
Процесс начинается без объявления.
Первый арканец подходит к началу очереди и начинает осмотр. Берёт девушку за подбородок, поворачивает голову влево, вправо. Смотрит на зубы. Буквально, как смотрят на лошадей, я это знаю, я видела, как здесь продают лошадей. Проводит взглядом сверху вниз. Говорит что-то напарнику на языке, которого я не понимаю. Тот делает пометку на своей панели, что прикреплена к запястью.
Следующая.
Мне неприятно смотреть на это. Но я смотрю.
Потому что отворачиваться, значит притворяться, что этого нет. А это есть. И если ты пришла сюда, то лучше смотреть на происходящее честно, а не прятаться за опущенными веками.
Девушка передо мной нервно сжимает пальцы. Я вижу, как белеют костяшки. Понимаю её. Сама стискиваю зубы так, чтобы снаружи не было видно.
Мы не товар.
Я повторяю это про себя, пока очередь движется в мою сторону.
Мы не товар. Мы просто хотим выжить. Это разные вещи.
Я думаю о маме и той чистой рубашке. О младших сестрах и о маленьком брате, которых кормить с каждым месяцем тяжелее. Об отце, у которого третий год ухудшается зрение от постоянной ржавой пыли. И работать, как раньше, он уже не может.
Я обещала, что как только будет возможность, как только что-то изменится, я помогу. Пришлю помощь. Дам им хоть немного возможности передышки.
Другого способа что-то изменить, у меня нет.
Я здесь не потому, что верю в хорошие условия.
Я здесь потому, что верю в обещание, которое дала.
— Следующая.
Голос металлический, ровный, без интонации. Как автоматическое объявление на станции, только станции у нас нет.
Я делаю шаг.
Арканец смотрит на меня без любопытства, без интереса. Так смотрят на поставленную задачу, которую надо выполнить. Его пальцы касаются моего подбородка. Они холодные, сухие, сильные и поворачивают голову. Я не отдёргиваюсь. Я смотрю прямо перед собой и думаю о рубашке. О маме. О том, что я вернусь.
Хотя в глубине души, совсем на дне, тихо, будто песчинка под языком, живёт вопрос, который я никому не задаю.
Почему никто ещё не вернулся?