Свет над головой мягкий. Паутина на коже едва дышит. Мысли начинают плыть. Не исчезать, а расслаиваться, как утренний туман над озером на Элире.
Я почти не чувствую, как закрываю глаза.
И именно тогда это происходит.
Сначала низкий, нарастающий, нечеловеческий звук. Вой, который начинается где-то в середине диапазона и поднимается выше, выше, до частоты, которая ощущается уже не ушами, а костями. Он длится секунды три.
Потом… стекло.
Не звон разбивающегося бокала. Тяжёлый, влажный удар. Как будто лопается что-то под давлением изнутри.
Я вскакиваю, сенсоры отлетают от кожи с сухими хлопками, проводки хлещут воздух. Сижу в капсуле, сердце бьется в горле, в ушах ещё стоит этот звук.
Ару стоит неподвижно. Смотрит в сторону соседнего помещения. Долго. Потом медленно идёт туда.
Я иду за ним.
Дверь открывается.
Мы стоим над оболочкой и молчим.
Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минуту. Может, десять. Время здесь перестало работать правильно, будто дворец тоже замер, задержал дыхание, ждёт, что мы сделаем дальше.
Ару первым нарушает тишину.
— Не трогай, — говорит он тихо, хотя я и не думала трогать. — Ни руками, ни сенсорами. Ничем.
Он обходит оболочку по кругу. Медленно, на расстоянии полуметра. Смотрит. Я слежу за его лицом и понимаю, что он видит то, чего я не вижу, или видит и понимает то, что для меня пока просто ужас без названия.
— Ару. Что это?
Он останавливается. Долгая пауза.
— Это называется выгорание резонанса, — произносит он наконец. Каждое слово, словно отдельное усилие. — Неуправляемое. Финальная стадия.
Я смотрю на него.
— Какого резонанса? Она была одна. В капсуле. Там не было никого рядом…
— Именно, — говорит он тихо. — Именно поэтому.
Он больше ничего не объясняет. Разворачивается и уходит обратно в лабораторию. Я иду за ним, потому что стоять там одной, над этим, я не могу. У меня до сих пор дрожат руки, как бы я ни старалась взять их под контроль.
Ару закрывает дверь соседнего помещения. Вручную. Это странно, потому что здесь всё автоматическое. Но он берётся за край панели и тянет, пока не слышится тихий окончательный щелчок. Потом прислоняется к ней спиной и смотрит в потолок.
— Мне нужно понять, — говорю я. — Что происходило с девушками в крыле. Что они делали с их кровью. И что только что случилось с Раей.
— Это закрытая информация.
— Ару!
— Луна, это не вопрос желания. Это вопрос того, что я имею право раскрывать, а что нет. Есть закрытые протоколы, которые вшиты мне на подкорку.
Я смотрю на него долго. Он не отводит взгляд, но что-то в нём меняется еле зримо. Едва заметно. Как будто внутри него тоже идёт война между протоколом и чем-то другим, для чего у него нет официального названия.