Зардак встречает нас так, словно мы и не уезжали.
Два солнца жгут без жалости. Посадочная площадка вибрирует под ногами знакомой, ровной дрожью. Сердцебиение планеты, которое я уже научилась различать. Воздух густой, прозрачный, почти стеклянный. Я делаю первый вдох и чувствую, как он входит в лёгкие слишком правильно. Слишком чисто. Без привкуса ржавчины, без запаха живого.
Элира ещё живет у меня внутри. Трава под босыми ногами. Его руки… Запах влажной земли и бархатных цветов.
Я держусь за это, пока спускаюсь по трапу.
Хард идёт впереди. Уже другой.
Я замечаю это почти сразу. Ещё в шлюзе, когда к нам поднялись офицеры с голографическими сводками и первый доклад лёг ему в руки, что-то в нём щёлкнуло. Как замок. Плечи расправились. Шаг стал шире. Голос чуть ниже. Хард с Элиры, тот, что говорил шёпотом о траве и мёртвых звёздах, ушёл внутрь, в место, куда мне нет доступа. И вместо него вышел лорд Зардака. Холодный, властный. Чувства и желания остались где-то в моих воспоминаниях.
Я иду за ним и пересчитываю всё, что он сказал за последние десять минут.
Четыре приказа. Два вопроса. Ни одного взгляда в мою сторону.
Площадка живёт. Стражи в чёрно-красной броне движутся привычными потоками. Слаженно, бесшумно, без единого лишнего жеста. Голографические экраны разворачиваются в воздухе на уровне плеч, данные текут быстрее, чем я успеваю читать.
Вейрана нет на встрече — это единственное, что меня сейчас по-настоящему успокаивает.
Хард останавливается.
Это происходит неожиданно, посреди движения, посреди доклада, который ему зачитывают вслух. Один из офицеров осекается на полуслове. Остальные замирают, как по команде.
Он разворачивается ко мне.
Я не успеваю ничего сказать и не нужно. Он делает два шага, обхватывает меня за плечи и прижимает к себе. Крепко. Без предисловий. Его подбородок опускается на мою макушку. Я слышу его сердце под чёрной броней. Бьется тяжело, ровно, знакомо.
Вокруг нас царит полная тишина. Такое ощущения, что наблюдатели даже не дышат.
Я стою в кольце его рук и краем зрения вижу офицеров. Ни один не отводит взгляда, но и ни один не произносит ни слова. Что-то в их неподвижности есть другое. Не безразличие. Что-то, что не имеет названия в их мире, где всё считается и взвешивается. Даже они это чувствуют. Я вижу по тому, как кто-то чуть меняет угол наклона головы. Как чужая, нечеловеческая пара глаз задерживается на нас на секунду дольше, чем требует протокол.
Хард целует меня в висок. Медленно. Намеренно.
Это неслучайность. Он знает, что на него смотрят.
— Я разберусь, — говорит он мне тихо, только мне, хотя слышат все. — Со всем разберусь.