Шорканье ближе. Шаги огибают угол стойки, медленно, методично, существо ищет, не торопится.
— Советник…
Одно слово.
Советник. Вейран. Его ровный голос, его спокойные глаза, его молчание в зале, когда все видели полосу света на груди Харда. Он стоял и молчал. И всё уже было решено.
В следующую секунду оба поворачивают за стойку.
Я не думаю.
Обхватываю колени руками, закрываю живот, плотно, инстинктивно и качусь в отверстие.
Труба длинная, узкая, со ржавыми швами вдоль стенок. Волосы цепляются за металл сразу. Резкий рывок у корня, кожа головы вспыхивает болью, как ожог. Я не останавливаюсь. Меня крутит в трубе. Плечо бьётся о стенку, потом поясница, потом снова плечо. Каждый удар — это отдельная вспышка, которая пробивается сквозь адреналин и сразу гаснет, потому что некогда чувствовать боль, надо двигаться.
Я не знаю, сколько кварталов прошла.
Ноги движутся сами. Механически, без участия головы, которая давно отказалась считать повороты и запоминать ориентиры. Нижний мир не меняется. Или меняется, но так незначительно, что мозг перестаёт это фиксировать. Одинаковые улицы. Один и тот же плотный воздух. Один и тот же синеватый свет из непонятных источников, рассеянный, без теней, без направления.
Я больше не смотрю на существ по сторонам. Устала различать.
Устала вообще.
Мастерскую я замечаю случайно. За приоткрытой дверью, откуда течёт жёлтый тёплый свет, совсем не похожий на уличный. Живой какой-то свет. Я останавливаюсь. Смотрю в проём.
Внутри сидит парень.
Я смотрю на него несколько секунд и не могу определить. Не могу. Мозг перебирает маркеры, пропорции, движение, мимика, и не выдаёт ответа. Похож на человека. Очень похож. Двигается с той лёгкой, нескоординированной небрежностью, которая бывает только у живых. Задевает инструмент локтем, подхватывает его не глядя, почёсывает затылок, наклоняется ближе к тому, что разбирает.
Но я уже не доверяю этому критерию. Здесь научили не доверять.
Он замечает меня раньше, чем я успеваю уйти.
Выходит на порог. Невысокий, жилистый, с руками, покрытыми въевшимся машинным маслом. Не свежим, а тем, которое годами, слой за слоем впитывается в кожу. Волосы тёмные, торчат в разные стороны. Смотрит на меня без испуга и без угрозы. Просто смотрит.
— Кто такая?
Голос живой. С интонацией. С вопросом внутри, а не просто звуком.
— А тебе зачем?
— Ты можешь донести на меня. Но мне плевать, патруль сюда не ходит.
— Донести? — Я смотрю на него. — А что ты делаешь?
Он не отвечает сразу. Разглядывает меня. Спокойно, без спешки, сверху вниз и обратно.
— Кто такая? — повторяет он. Другие ноты. Не требование, а что-то между любопытством и настороженностью.