Я лежу.
Не двигаюсь. Потому что не знаю, возможно, у меня есть переломы.
Потом слышу тихий треск, это шлем.
Тонкая трещина в левом углу визора. Тонкая паутинка, почти незаметная. Система фиксирует её немедленно. Красная линия по краю, маркировка повреждения, цифры.
Повреждение защитного слоя — семь процентов. Уровень стресса — критический. Ушибы конечностей — множественные. Ушиб позвоночника — зафиксирован. Кровопотери нет. Сотрясения нет.
Живая.
Это единственное, что я повторяю про себя, пока встаю на ноги. Позвоночник горит. Каждое движение — это отдельная договорённость с болью: я тебя чувствую, ты меня слышишь, мы обе понимаем, что выбора нет.
Встаю.
Дворец наверху пылает. Алый гриб медленно, почти лениво разворачивается в тёмном небе. Красиво и страшно одновременно, как всё на Зардаке.
Я смотрю на огни наверху секунду. Ровно одну. Потом отворачиваюсь.
Мне надо бежать. И мне надо жить. Это всё, что сейчас имеет значение. Не план. Не цель. Просто это базовое, животное, неуничтожимое — жить. Оно горело во мне на Селене-4. Оно горело, когда я падала в шахту. Оно горит сейчас.
Я делаю шаг в темноту.
И темнота обнимает меня нежно.
Выход из шахты я нахожу по запаху.
Ржавый, горький, с примесью чего-то сожжённого и чего-то гнилого. Запах, который мой нос узнает на клеточном уровне. На Селене-4 так пахло на задворках северного сектора. Там, где люди жили слишком тесно и слишком плохо. Такой запах нельзя спутать ни с чем. Это запах выживания.
Решётка в основании шахты старая, ручная, без кодового замка. Кто-то когда-то давно прожёг в ней дыру, края оплавлены и обросли чем-то похожим на ржавчину. Я протискиваюсь осторожно через нее. Система комбинезона фиксирует острые края, тихо предупреждает, вибрацией на запястье. Я игнорирую. Просто концентрируюсь, чтобы не зацепиться за рваные края металла.
Пролезаю.
Встаю.
И вижу небо.
Только это не небо.
Это будто высокий потолок нижнего мира. Огромный, бесконечный, нависающий над головой изломанным сводом. Тёмный камень, из которого растут трубы. Длинные, переплетённые, кое-где светящиеся тусклым оранжевым. Из труб идёт пар. Горячий, влажный, пропитанный чем-то химическим. Он поднимается медленно, как будто ему тоже некуда торопиться.
Двух солнц Зардака здесь нет.
Здесь вообще нет ни солнца, ни луны. Ничего.
Я стою и смотрю, и понимаю, что это не темнота — это другой вид света. Нижний мир светится сам по себе. Тысячи источников, маленьких, случайных. Вывески. Огонь в открытых жаровнях. Светящиеся нити, натянутые между постройками, как паутина. Голографические экраны, разбитые или почти разбитые, которые всё равно продолжают мерцать до тошноты. Хочется прикрыть глаза. Синий, красный, жёлтый. Всё одновременно. Всё вместе. Без порядка. Без системы.