А оборотная сторона этого порядка, то, что осталась от девушки. То есть ничего. Есть цель, а значит, средства достижения неважны?
Я не сразу слышу, как он подходит. Только тело реагирует быстрее. Невидимые нити внутри меня, стали будто тоньше, чувствительнее. Он входит. Его шаги в коридоре, длинный, тяжёлый, знакомый.
Он хмурый, задумчивый. Закрытый. И это не от усталости, внутри него идет борьба, сложная, изнурительная. Тихая и разрушительная, и он не позволяет этому выйти наружу. Контролирует себя так, как привык это делать.
Я научилась различать эти состояния по тому, как он держит плечи. Сейчас они слишком ровные. Слишком намеренно ровные.
Он не смотрит на меня. Сначала подходит к боковой панели. Узкой, почти незаметной в стене. Набирает код. Долгий, многосимвольный.
По комнате проходит едва ощутимая волна, будто воздух на секунду уплотнился и снова разошёлся.
Я понимаю без объяснений. Нас больше никто не слышит.
Он поворачивается. Наконец, ловит мой взгляд, смотрит долго, молча. Что-то в его взгляде меняется. Не теплеет, а скорее перестаёт быть таким окончательным. Как будто моё присутствие здесь само по себе что-то делает с ним. Вытягивает из того тёмного места, куда он уходит, когда остаётся один.
Он садится в кресло напротив. Молчит ещё немного.
— Ты была в архиве, — говорит он, наконец. И это не вопрос.
— Да.
Он смотрит на меня. Я не отвожу взгляд. Не потому, что не боюсь, а потому что врать не умею и никогда не умела. На Селене-4 ложь стоила дорого. Там все знали всё про всех, и притворство было роскошью, которую мы не могли себе позволить.
— Гостья, — говорит он. — В моих покоях.
Я чувствую, как что-то сжимается в животе. Затягивается тугим узлом. Сотня правил Зардака. Минимум сотня, тех, что я нарушила сегодня. Я даже не знаю точного числа потому, что их слишком много и половину я узнаю, только когда нарушаю. И наказание за каждую провинность, это за гранью моей фантазии.
Беглянка из медицинского крыла. Несанкционированное укрытие. Контакт с субъектом активного протокола.
Но он не злится. Я вижу это. Он внимательный, сосредоточенный, но незлой.
И я рассказываю. Про тесный коридор за колонной. Про дрожащие пальцы и разорванный сенсор на запястье.
Хард слушает не перебивая. Его лицо остается ровным, закрытым, как всегда. Но пальцы на подлокотнике кресла сжимаются чуть сильнее.
Когда я замолкаю, между нами воцаряется пауза.
— Задавай, — говорит он тихо.
— Что?
— Вопросы. Те, что ты нашла в архиве и ещё не нашла ответов на них.
Я смотрю на него. Потом спрашиваю. Про Пустой Век, про то, как резонансные пары становились оружием, как выброс энергии сносил города, как сорок процентов планеты исчезли. Он отвечает коротко, точно, без лишних слов. Потому что он знает историю не из записей, а из чего-то более личного. Он прожил весь тот ужас.