Милана ржёт. Наташа держит лицо до самого чая, а в прихожей, уже обувшись, бросает мне шёпотом: «Ладно. Этот держит удар. Лопату из багажника пока вынимаю. Пока, Вер, слышишь? Пока». Это у неё высшая форма благословения.
Или вот. Я однажды ночью просыпаюсь от старого кошмара — того самого, про очередь к врачу, про «вы сами не своя». Просыпаюсь в поту, в панике, не сразу понимаю, где я. А он, спросонья, не спрашивая, что да как, просто притягивает к себе, кладёт мою ладонь себе на грудь, где сердце, и бурчит в темноту: «Тут. Я тут. Тебе ничего не кажется. Спи». И я засыпаю под этот стук, под эти три слова, которые он теперь говорит вместо тех, прежних.
Я его, конечно, проверяю. Обещала же — по таблице, с графами, с подытогом за квартал. И первое время правда проверяю: подлавливаю, перепроверяю, держу ушки на макушке. Жду, когда сорвётся, когда мелькнёт старое лицо.
А он не срывается. Месяц, два. И понимаю — проверять стала реже. Не потому что разнежилась, а потому что прибор-то рабочий, я ж помню. И прибор говорит: чисто. Раз чисто, значит, чисто. Я себе теперь верю. Это, между прочим, отдельное чудо, дороже всех остальных.
Только не думайте, что всё гладко. Шрам — он шрам и есть. Не рассасывается.
Бывают дни. Однажды краем глаза вижу: он что-то быстро тычет в телефоне и переворачивает экран. И меня обдаёт. Кипятком, мгновенно: вот оно, опять, фото, Кристина, переписка, по новой. Рука уже тянется заколачивать, язык уже готов выдать ледяное «В.С.».
А потом я делаю то, чего три года не умела. Не заколачиваюсь. Говорю. Вслух. Криво, стыдно, но вслух:
— Артём. Меня накрыло. Ты перевернул телефон, и мне страшно. Я знаю, может, ерунда. Но я лучше скажу, чем буду молчать и копить. Покажи, что там. Пожалуйста.
И он не обижается, не закатывает глаза «ну сколько можно». Молча разворачивает экран. Там заказ. Он мне цветы заказывал. Сюрприз. Спалился.
— Ну вот, — ворчит. — Спалил сюрприз. Довольна теперь? Накормила страх?
И мы ржём. Оба. Потому что страх — вот он, на ладони, оказался букетом.
А ещё мы завели правило пятницы. Дурацкое, из журнала: раз в неделю каждый говорит одну неудобную правду. По очереди, глядя в глаза, без «да ладно, ерунда». Первые разы, как к зубному: он потеет, я репетирую. Потом втянулись. Оказалось, неудобная правда раз в неделю — это дёшево. Дороже всего обходится та, что молчится годами. Милана требует патент на методику.
Это и есть лечение. Не «у меня больше нет страха» — страх, может, до старости со мной проживёт. А «я научилась его называть, а не заколачивать». Щель в двери я теперь держу нарочно. Не для сквозняка. Для воздуха.