Его сердце под щекой колотится, выравнивается. Я слушаю и думаю: вот ведь. Тело знало с самого начала. Это голова догоняла.
— Вер, — говорит он в потолок, и голос у него мягкий. — Останься, пожалуйста. Не сегодня даже. Вообще. Навсега.
Проходит месяц. Потом другой. Зима ложится на город всерьёз — снег, темень в пять вечера, всё честь по чести.
И я, кажется, впервые за три года живу. А не доживаю.
По утрам в его бункере пахнет кофе и немножко краской: он перекрасил кухню. Сам, в выходные, в цвет, который я вслух похвалила в чужом интерьере. Не спросил, не анонсировал — просто перекрасил. Я, когда увидела, полчаса делала вид, что не заметила.
Его бункер потихоньку перестаёт быть бункером. Не штурмом — по вещичке. Сначала две вазы на подоконнике. Потом мой плед на его аскетичном диване — он морщился, но оставил. Потом моя зубная щётка в его стакане. Потом мой кофе без молока в его шкафу, рядом с его, чёрным как смоль. Две банки бок о бок. Как две вазы.
Официально я к нему не съезжаюсь. И он ко мне. Мы как-то… перетекаем. Я всё чаще остаюсь, он всё чаще у меня, зубные щётки размножаются почкованием.
А главное — не вазы и не щётки. Главное то, чего не видно.
Вот, например.
Через пару недель мы цапаемся из-за ерунды, кто кому что сказал про какой-то ужин с Наташей. Я помню так, он — эдак. И на секунду, на одну секунду, я вижу, как у него на языке вертится оно. Старое. Удобное. «Вер, тебе показалось. Ты перепутала».
Я вижу, как он это чувствует. Как ловит себя за язык. Как меняется лицо.
И он говорит — медленно, через силу, но говорит:
— Слушай. Я помню по-своему, ты — по-своему. Может, я и переврал. Доказывать тебе, что ты перепутала, не буду. Давай просто… я тебе поверю. Ты сказала, значит, так и было.
И всё. Спор окончен. Никто не сошёл с ума.
Я потом полночи лежу и перевариваю. Потому что вот оно — то самое. Не цветы, не «люблю», не страсть. А вот это: мужик прикусил язык на «тебе кажется» и отдал мне мою правоту в дурацком споре про ужин.
Из таких вот секунд, оказывается, и строится дом. Не из веранды.
Наташа с Миланой устраивают ему смотрины — без предупреждения, засадой, у меня на кухне. Наташа сверлит его взглядом следователя и задаёт вопросы, от которых у меня горят уши: «А если она опять замкнётся? А про её врача ты знаешь? А готовить умеешь, или Вера так и будет на двух работах — на своей и на кухонной?»
Артём не юлит. Отвечает по пунктам, как на планёрке: замкнётся — буду рядом и буду молчать; про врача знаю, отвезу сам, если понадобится; готовлю три блюда, зато твёрдо.