Нет.
Я помню переписку. Помню «тебе кажется». Помню, как сидела у кабинета к врачу и думала, что это со мной что-то не так. Это было. Мне не казалось.
И я не дам убедить себя второй раз, что мне кажется. Ни ему. Ни ей. Ни себе. Этот фокус со мной больше не проходит — я заплатила за билет тремя годами жизни.
Но в машине, по дороге, догоняет вторая мысль. Похолоднее первой.
Кристина — на «Южном». На нашем проекте. Теперь они будут в одних переговорных. Он и она. Месяцами.
И я — та, у которой «ничего не значит», «только тело», «по подсобкам», — я вдруг ловлю в себе то, чего по-моему же уставу быть не должно.
Ревность.
Чёрную, горячую, до тошноты.
Ревную мужчину, которого не простила. К женщине, из-за которой не простила.
Поздравляю, Вера Сергеевна. Дно пробито.
Приезжаю поздно. Сижу в машине у подъезда, не выхожу. Как тогда — у его подъезда, перед той ночью. Только наоборот: тогда не выходила, потому что боялась пойти к нему. Сейчас — потому что боюсь того, что у меня в голове.
Она срывается через два дня после того совещания.
Эти три дня я хожу как по минному полю. Вижу — её колотит. С тех пор как Зотов притащил на «Южный» Кристину, Веру не узнать. Лёд стал колючий. «В.С.» с лезвием. На планёрках цедит сквозь зубы; в переписке «принято», «отклонено», точка. И смотрит на меня так, будто я ей лично нож в спину воткнул и теперь проворачиваю.
Я знаю, в чём дело. Не дурак.
Кристина.
Та история. Три года назад. Кристина была частью моего тогдашнего скотства. Не главной — газлайтил я Веру сам, без чужой помощи, «тебе кажется» говорил своим ртом. Но Кристина была в той переписке. С теми смайликами. И теперь Вера каждый божий день сидит с ней через стол.
А сама Кристина будто и ни при чём.
Сидит через стол на планёрках, спокойная, деловая. «Артём Сергеевич, по срокам отпишусь к вечеру». Улыбается всем подряд одинаково — мне, секретарше, кофемашине. Может, и не помнит ни хрена. Для неё та история — служебный перепих трёхлетней давности. Пара вечеров, смайлики, удалённая переписка. Перелистнула и забыла.
А я смотрю на неё и ноль. Пусто. Ни вины, ни тяги, ни злости. Пустое место в человеческий рост.
И вот это добивает. Три года назад я разменял Веру — живую, мою, единственную вот на это. Не на любовь, не на страсть даже. На пшик. На «ну, подвернулась». На смайлики и тройку вечеров за три месяца, которых и не помню толком.
Веру помню всю, до родинки. А эту — нет. И вот эта, которую не помню, теперь торчит напротив Веры каждый божий день. Живая улика по делу, которое мне не закрыть.
И думает, не может не думать, что я опять. Что подстроил. Что мы с Кристиной снова.