А утром я струсила.
Спрятала всё под «химию» и «слабость». Потому что честность — это страшно. Честность — это признать вслух, при свете дня, что меня тянет к человеку, который меня уничтожил. А признать — это сделать первый шаг к тому, чтоб его простить.
А прощать я не готова.
Не прощу.
Я повторяю это всю дорогу. «Не прощу, не прощу».
Но повторяю уже не как опору. А как заклинание, в которое сама перестаю верить.
Он высаживает меня у подъезда. Молча.
— Спасибо, что довёз, — говорю сухо, выходя.
— Вер.
Оборачиваюсь. В который раз.
— Я не жалею, — говорит он. — Про ночь. Как бы ты ни называла. Не жалею ни секунды. Просто чтоб ты знала.
И уезжает.
Я поднимаюсь к себе. Захожу. Прислоняюсь спиной к двери.
И стою так долго в темноте прихожей, в пальто, с дорожной сумкой у ног.
Неделя после командировки.
Я держу дистанцию — образцовый ведущий аналитик, лёд по протоколу. И он держит — спокойный начальник, ни намёка. Мы оба играем так чисто, что половина отдела ничего не замечает.
А я выжата досуха.
Держать стену тяжело. Особенно когда она треснула изнутри. Особенно когда каждое утро первая мысль о нём. Не о работе, не о завтраке. О нём. О его руке на талии.
И вот в этом раздрае я цепляюсь за Диму.
Сознательно.
Дима не отступил после корпоратива. Кофе, правда, носить перестал — после того поцелуя в машине что-то между нами сместилось, он почувствовал «но» и затих. Но не исчез. Зовёт на обеды. Спрашивает, как дела. Держится рядом — тёплый, спокойный, надёжный.
И я не отказываю ему.
Хотя должна бы. Хотя честнее было бы сказать: «Дим, прости, я не про тебя». Я это знаю. Наташа в голове орёт это каждый раз. Милана мягче, но о том же.
А я молчу.
Потому что Дима — это якорь. Пока есть Дима, я не одна против Артёма. Пока есть Дима, я могу говорить себе: «У меня есть нормальный вариант. Тёплый. Безопасный. Я не пропала, не потеряна, мне есть к кому прислониться, кроме того, в стекле».
Я держусь за Диму, как держатся за поручень в трясущемся вагоне.
И это подло. Я знаю, что подло.
И всё равно держусь.
В среду Дима ловит меня в обед.
— Вер, пойдём поедим? Тут новое место открылось, через дорогу.
— Пойдём, — соглашаюсь.
И ловлю спиной, как Артём смотрит из кабинета. Видит, как я ухожу с Димой. Опять.
Хорошо.
Нет — не хорошо. Но я говорю себе «хорошо». Пусть видит, что у меня есть Дима. Пусть это будет мой щит, моя дистанция, моя страховка от того, чтоб не побежать к нему самой.
В кафе Дима смешной, лёгкий, рассказывает про какого-то подрядчика-самодура. Я смеюсь. С ним правда легко.
— Знаешь, — говорит он вдруг, серьёзнея, — я не дурак, Вер. Я вижу, что между тобой и новым что-то есть. Или было.