И я выбрала виноватого. Сама. Сознательно. Потому что трусиха.
А чтоб назначить его виноватым, мне пришлось сделать одно. То самое.
Мне пришлось не поверить себе.
Зотов поднёс спичку. А газлайтинг — финальный, добивающий — я провела сама. Доделала за Артёма его работу трёхлетней давности: аккуратно, в срок, без напоминаний. Можно премию.
Вот она, рана. Не «он изменил». А «я разучилась себе верить — так намертво, что доламываю себя теперь сама, без посторонней помощи».
И самое горькое, что я заколотила дверь не перед предателем. Я заколотила её перед человеком, который в ту же самую неделю молча, не прося даже спасибо, отмывал моё имя. Перед единственным, кто за меня дрался. И заколотила не его виной — своим страхом.
Никто меня не выгонял. Я сама ушла. Как и три года назад — ушла, заколотив за собой, уверенная, что спасаюсь. А от чего я спасалась-то? От счастья. Я всю жизнь, выходит, бегу от одного: от риска снова стать счастливой. Потому что счастье отнимают. А пустоту — нет. В пустоте холодно, зато надёжно.
Допиваю холодный кофе. Гадость. Но живая гадость — мёртвой-то всё равно, какой кофе.
За окном тем временем просыпается дом. Хлопают двери, гудит лифт, у соседей орёт мультиками телевизор — суббота. Жизнь идёт, представьте себе. У меня тут всю ночь рушились и отстраивались три года, а у людей суббота, мультики, оладьи. И это почему-то утешает: значит, и у меня когда-нибудь снова будут просто оладьи. Оладьи. Надо же, из всего словаря утешение выбрало именно их. Бабушкино слово. Тёплое.
И впервые за всё это не прячусь. Не за «он», не за «Зотов», не за «так вышло». Говорю себе прямо, вслух, в пустую кухню, как приговор, только теперь честный:
— Тебя подставил Зотов. Но дверь заколотила ты сама. И расколачивать тоже тебе.
Знать, чего хочешь, и пойти за этим — это, оказывается, две разные галактики. Между ними лёту — световые годы страха.
Я знаю, что хочу. Поняла на кухне, над мёртвым кофе, час назад. Выговорила. Даже спела полстрочки. Героиня, что тут скажешь.
А теперь сижу на той же кухне и не могу встать. Потому что между «хочу» и «иду» лежит всё то же, что лежало три года. Страх. Только теперь у него новое лицо.
Раньше я боялась, что он чудовище. Теперь боюсь, что опоздала.
Что он устал ждать. Что «подожду сколько надо» имеет срок годности и срок этот вышел вчера. Что я так долго, так старательно его хоронила, что он взял и правда умер. Для меня. Что приду, а там пусто. Или, хуже, не пусто: какая-нибудь спокойная, тёплая, не морозильная — нашёл же себе кто-то, как Дима нашёл…