— Вер. Что. Что я сделал…
— Ничего. Ты ничего...
И вот тут меня накрывает слезами. Они текут и их не остановить, и я даже не вытираю.
Он стоит. Белый. Руки так и держит в стороны, не смея коснуться.
— Я не то слово сказал, — говорит глухо. — Хотел успокоить, а сказал то самое, чем ломал. — Сглатывает. — Видишь? Даже сейчас, когда из кожи лезу, чтоб не навредить, — делаю тебе больно. Это во мне будто вшито — бить тебя именно туда.
И, самое страшное, не спорит. Не доказывает, что он другой. Не лезет обнять, не давит «да послушай же». Просто наклоняется. Поднимает с пола куртку.
— Бумаги прочитай, — говорит. — Не ради меня. Ради себя. Чтоб знать чёрным по белому: тебе не кажется. Ты не сумасшедшая. Никогда ею не была. Это я был тварь, а не ты больная.
Идёт к двери.
У порога останавливается. Не оборачивается. По напряжённой спине видно, чего ему стоит не обернуться.
— Я не приду больше, — говорит. — Хватит с тебя мужиков, которым нужно твоё тело, пока у тебя голова идёт ко дну. Я три года назад был таким и больше не буду. Поверишь головой, а не телом, — приходи сама. Или не приходи. Это твоё право и твоё решение и я его, чёрт возьми, наконец уважаю.
Папку я открываю под утро. Не сразу. Сначала долго сижу на полу в прихожей, пока не затекает всё, пока рёв не выдыхается в икоту, пока за окном серое не сменяется чуть менее серым. Потом встаю. Ноги ватные, чужие. Иду на кухню, ставлю турку по привычке, не потому что хочу. И только когда кофе стынет нетронутый, сажусь за стол и придвигаю папку.
Обычная канцелярская папка, рублей тридцать в любом магазине, я таких за жизнь тысячу держала. А эта лежит на моём столе, как мина. Угол примят — он нёс её под мышкой. Внутри всё сложено по-морозовски: хронология, нумерация, закладки. Даже взрывая мне жизнь, он аккуратен. Тридцать рублей, а весит тонну. Узнаю почерк. Три листа, а как будто он сам в комнате стоит.
Тонкая. Картонная. Внутри — несколько файлов с распечатками. Не роман, на пять минут чтения. А я смотрю на неё так, будто там приговор. Хотя приговор-то я себе давно вынесла. Тут — обжалование.
Открываю.
И читаю, как читала тысячу отчётов. Глазами аналитика. Вот это я умею, тут меня не проведёшь: я по долгу службы отличаю настоящую цепочку от натянутой за уши.
Лог. Внешний вход, чужой адрес не мой, я и тогда, у экрана, это видела. Кошелёк. С того же кошелька — симка, с которой мне слали фото. Один кошелёк на всё. Платёжка. Контора-прокладка. Зотов.
Показания Кристины подшиты, с подписью. Её доступом увели мой пароль. Её усадили в той кофейне приманкой, чтоб сняли их с Артёмом «голова к голове». Она знала, что снимают. Её заставили — «или ты, или тебя».