Лоб у моего лба. Дышим в одно — рвано, в такт.
— Вер. — Совсем хрипло. — Я не на один раз. Имей в виду. Я не смогу один раз. Так что если хочешь обратно в лёд, то вот последняя секунда уйти.
— Молчи. — Тяну его к себе за шею, ногтями. — Не уйду.
И он входит. Медленно. До конца. Глядя мне в глаза. И я чувствую, как член заполняет меня целиком, каждый сантиметр, как тело смыкается вокруг него, как от тяжести и полноты темнеет в глазах.
И я забываю всё — как меня зовут, чью клятву нарушаю, какое сегодня число, сколько лет лежало между нами мёртвым грузом. Остаётся только это: он во мне, при свете, и три года рушатся в один вдох.
Меня выгибает навстречу. И вот тут, на этом вдохе, оно наконец прорывается — то слово, что я проглотила ещё у двери.
— Ненавижу тебя, — выдыхаю ему в губы. С яростью. С дрожью. — Слышишь? Не-на-ви-жу.
— Знаю. — Он не сбивается. Входит глубже, медленнее, забирая весь воздух. — Ненавидь, только не молчи.
И в его голосе — не обида. Голод. Будто моё «ненавижу» ему слаще любого «люблю», потому что в нём живое, а не тот мёртвый лёд, которым я обкладывалась все эти годы.
— Моя, — рычит он мне в шею. Низко, зверем, прикусывая кожу. — Слышишь? Моя. Можешь ненавидеть, и всё равно ты моя.
И мне бы возмутиться. Раньше за это «моя» — наглое, собственническое — я бы его убила. А сейчас оно падает куда-то под рёбра и разворачивается там жаром, и я выгибаюсь сильнее, и сама, сама, дура, отвечаю телом: да. Твоя. Будь оно проклято. Чёрт возьми!
Он двигается, и я навстречу, и сначала медленно, тягуче, почти до боли — от того, как давно, а потом всё летит. Голод за голод. Три года за три года. Его руки везде — на бёдрах, на лице, в волосах; держат, как держат своё, не отдают. Хватка на грани боли и эта грань мне сейчас нужнее воздуха. Я впиваюсь ногтями ему в спину — глубоко, зло, пусть останутся следы, пусть утром будет чем вспомнить, что это было, что я не выдумала. Он только рычит сквозь зубы и вжимает меня сильнее.
Просыпаюсь раньше будильника. Как всегда.
Только в этот раз не один.
Лежу. Не шевелюсь. Боюсь. Натурально боюсь дёрнуться — спугну, растает, окажется, что приснилось, и я опять в пустой квартире.
Но нет.
Она здесь.
Спина к моей груди, моя рука у неё под щекой — затекла к чёрту, и плевать, не уберу. Волосы по всей подушке, по моему плечу, лезут мне в нос — пахнут ею. Той самой ванилью, которую я вынюхивал в спальне, пока она не выветрилась окончательно. Дышит тихо. Спит.
Осталась.
Сказала «останусь» и осталась. Не оделась в темноте, не уехала под утро.
Осталась у меня. На моей подушке. Под моей рукой.