Вера
Бункер его всё такой же — серый, голый, ни одной лишней вещи. Только теперь на подоконнике ваза. И до меня доходит, как он жил тут весь этот месяц: выскобленный мужик в выскобленной квартире и одна пустая зелёная ваза, единственный признак, что внутри ещё кто-то теплится.
Ставлю свою рядом с его. Две одинаковые, кривые, бок о бок. Дура бы прослезилась. Я почти дура, но пока держусь.
Сую ему ветки.
— На. Поставь в которую-нибудь.
Он берёт. Молча. Руки у него подрагивают.
Садимся: он на край дивана, я на стул напротив. Как на переговорах. Только на переговорах у меня так никогда не колотилось сердце.
— Кто первый, — говорю.
— Я, — отвечает сразу. — Я три года назад не сказал того, что должен был. Дай хоть теперь скажу.
Артём
Она сидит у меня в квартире. Напротив. Живая, с распущенными волосами, без ледяной своей брони, с дурацкими ветками в вазе и я боюсь дышать, чтоб не спугнуть. Чтоб не оказалось, что мне опять кажется.
Кажется. Поганое слово. Это я ей его и подарил. На всю жизнь.
Три года я репетировал, что скажу, если она вернётся. Складно, красиво. А сейчас всё красивое псу под хвост. Остаётся голая правда, без полировки.
— Я тебе изменил, — говорю. В лоб. Не «так вышло», не «нас развели». Изменил. — Кристину подвёл Зотов, теперь знаю. Но в постель к ней пошёл я. Сам. Никто не тащил. Это моё, и я с этого не слезаю.
Она молчит. Слушает. Я заставляю себя смотреть в глаза, хоть это и хуже всего.
— Но измена — полбеды, Вер. Изменяют многие, это хоть как-то лечится. Я сделал хуже. Ты ведь пришла ко мне тогда с телефоном в руке. И смотрела так, будто ещё надеешься, что я объясню по-человечески. И я объяснил.
Сглатываю. Во рту погано.
— Я сказал тебе, что тебе кажется. Что накручиваешь. Что сама не своя — сходи, мол, к врачу. Я взял твою правоту и назвал её болезнью. Я свою шкуру спасал, и свой покой. Чтоб ты мне жизнь не разворотила, чтоб всё осталось как удобно мне.
Самое тяжёлое впереди. Говорю и его, потому что задолжал на три года.
— Я знал, что ты не сумасшедшая. И всё равно гнул, что сумасшедшая. Сознательно. Я выбрал сломать тебе голову, лишь бы не отдавать тебе правду. Это не ошибка. Ошибка — это нечаянно. А я нарочно. Холодно, каждый день, нарочно. Вот за это мне прощения нет, и я его не клянчу.
Вера
Я слушаю и со мной творится странное.
Три года я мечтала это услышать. Сценарии писала: вот он признаёт, вот кается, вот мне наконец легчает, я отмщённо выдыхаю. Думала, что услышу и попустит.
А не легчает. Потому что он говорит то, что было, слово в слово, без скидок, и от этого не торжество, а горе. Простое, общее, на двоих. Он не оправдывается и мне нечем больше воевать. Воюют с тем, кто защищается. А он сидит и сам себя выкладывает на стол, разделанного. По такому не постреляешь.