Собирает распечатки. Руки чуть медлят.
У двери тормозит. В косяк, не оборачиваясь:
— Сервис ты подсунул. И обеды.
Не спрашивает. Знает.
— Визитки все берут, — пожимаю плечом. — Не ты одна.
— Артём.
Оборачивается.
— Зачем ты всё это?
Мог бы ответить красиво. Про три года, про «жду, пока придёшь без единой лазейки». Только эту песню она уже слышала. Дважды одну песню не поют: второй раз она звучит как дешёвый фокус.
Поэтому — коротко. Как есть.
— Ни за чем, Вер. Не за «спасибо», не за «должна». Машина ездит — хорошо. Поела — хорошо. Мне с того ни хера не капает.
— Так не бывает, — говорит. — От тебя не бывает.
— Раньше не бывало, — держу её взгляд. — Теперь учусь, чтоб бывало.
Молчит.
И не находит, чем крыть. Расчёт крыть можно, подкат можно, напор — всё можно. А «ни за чем» крыть нечем. «Ни за чем» обезоруживает похлеще любого захвата.
— Не верю, — говорит наконец. Совсем тихо.
— И не верь пока. — Киваю. — Смотри, что делаю, Вера.
Секунду стоит. Что-то хочет сказать и гасит.
— Поздно уже, — роняет. — Я пойду.
— Иди. С утра подпишу.
Уходит. Без злости, без той пощёчины в спину, с какой вылетала в прошлый раз.
Остаюсь.
Один. Свет горит. На столе её правка — толковая, она всегда толковая. На стуле забыла резинку для волос. Сегодня не беру. Хватит с меня этой коллекции.
Сегодня я ей даже не отказывал. Не пришлось.
Просто весь день держал спину прямо. Просто всю неделю давал в пустоту, без сдачи. И этого хватило, чтоб её, мраморную, повело круче, чем от любого моего напора.
Зверь недоволен. Зверю подавай добычу, захват, «моё». Зверь не понимает, как это — взять, не взяв.
А я, кажется, начинаю.
«Спасибо» она не сказала. И не скоро скажет.
Но спросила «зачем». И назвала Артёмом.
С этого, Морозов, оно и начинается — то, чего ни деньгами, ни силой не возьмёшь.
С тихого «зачем».
Три года назад. После.
Первый месяц я, кретин, не верил, что насовсем.
Я писал. «Прости». «Давай поговорим». Простыни на весь экран — оправдания, обещания, сопли. В ответ — тишина. Один раз только: «Не пиши. Пожалуйста». Всё.
Дошло не сразу. Тупой был, не верил.
Не «вернётся».
Конец.
Квартира стала чужая.
Её чашка в шкафу — рука не поднялась выбросить. Книги, как стояли. Ваниль в спальне держалась с месяц, потом ушла и в тот день, когда я понял, что больше её не чую, сполз на пол в коридоре и просидел до утра, как идиот.
Не плакал. Ещё не хватало. Сидел. Пялился в стену.
Перестал бриться. Перестал есть по-человечески — кидал в себя что попало, лишь бы желудок заткнулся. На кухне завелась бутылка, потом вторая. Не запил — на это даже меня не хватило, организм крепкий, сволочь. Но вечерами наливал и сидел. Не чтоб напиться. Чтоб хоть чем-то заполнить ту дыру, где раньше была она.