А у меня темнеет в глазах.
Я резко отворачиваюсь от окна. Подхожу к своему столу, наливаю воды из графина — рука не дрожит, я заставляю её не дрожать.
Пью. Один глоток. Второй.
Локоть. Он тронул её за локоть, придурок, чтоб направить к двери кафе. Это ничего не значит. Это ноль. Это вежливость. Это нормально.
А я тут стою с пересохшим горлом и хочу спуститься, пройти через двор и сломать ему руку, которой он её тронул.
Я ревную к её локтю, идиот.
Допиваю воду. Ставлю стакан.
Сажусь работать. Не работается.
Они возвращаются через час. Она — раскрасневшаяся с мороза, живая, почти весёлая. Проходит мимо моего стекла к своему столу.
И, впервые за день, мельком глядит в мою сторону.
Одну секунду.
Я успеваю поймать этот взгляд. И в нём — не лёд. Не стена. Что-то другое. Виноватое почти.
Будто она знает, что я видел. Двор, кафе, локоть. Будто ей самой неловко за этот лёгкий смех с Димой, который она устроила на моих глазах.
Хорошо.
Значит, ей не всё равно, что я видел.
Значит, играет назло, чтоб задеть. А назло делают только тому, кто небезразличен. Мебели назло не делают.
Я ловлю её взгляд. Держу. Не зло — спокойно. Так, чтоб она поняла: я всё вижу. И двор вижу, и локоть, и эту твою игру в «мне весело с другим».
Она первой опускает глаза. Розовеет шея над воротником.
Поймал.
Вечером, перед уходом, я ловлю Диму одного. У лифта.
Он напрягается, едва меня видит. Чует, не дурак.
— Хороший расчёт по подрядчикам, — говорю. — Толковый.
Он моргает. Видимо, не ждал похвалы.
— Спасибо, Артём Игоревич.
— Вы давно в отделе?
— Полтора года.
— И всё это время кофе Вере Сергеевне носите?
Тишина.
Лицо у него медленно меняется. Он понимает, что разговор уже не про подрядчиков.
— Я… — начинает.
— Не отвечайте. — Обрываю мягко. — Это не вопрос. Это просто наблюдение.
Лифт открывается. Я захожу. Поворачиваюсь к нему лицом.
Пять лет назад
Я её встретил под дождём.
Зонт сломался, я бегу от парковки к подъезду офиса и влетаю прямо в неё. Сбиваю с ног. Буквально. Она роняет папку, бумаги — по лужам, размокают.
— Идиот! — орёт.
Сидит на мокром асфальте, смотрит на меня снизу вверх злыми мокрыми глазами.
И всё.
Вот так. Под дождём. С разлетевшимися бумагами.
Я тогда не знал, что это «всё». Думал — красивая девка, ругается смешно. Кинулся собирать её бумаги, перепачкал в грязи окончательно.
— Дай сюда, — вырвала папку. — От тебя помощи как от козла молока.
— Поужинаешь со мной? — выпалил я.
Замерла. Посмотрела как на психа.
— Ты меня только что в лужу уронил.
— Вот и чувствую ответственность. Должен компенсировать ущерб ужином.
И она расхохоталась. Прямо там — мокрая, злая, на асфальте. Так расхохоталась, что я понял: всё. Пропал. Окончательно и без вариантов.