Первые месяцы, как болезнь. Хорошая. От которой не хочешь лечиться.
Она переехала ко мне через полгода. Два чемодана, коробка книг и эта дурацкая ваза, которую я ненавидел с самого начала, а она обожала. Зелёная, кривая, ручной работы — уродство, как по мне. Поставила на полку как трофей.
— Только попробуй выкинуть, — сказала. — Это память.
— Память о чём?
— О том, что я тебе доверилась настолько, что притащила в твой стерильный мужской бункер живую вещь.
Я не выкинул.
По утрам она варила кофе и пела. Она обожала петь. Пела фальшиво. Жутко фальшиво — ни одной ноты в нужном месте. А я лежал в постели и слушал это враньё про ноты как лучшую музыку на свете. Спала, закинув на меня ногу. Всегда. Будто во сне проверяла — на месте ли я.
Я был на месте.
Тогда был.
— Не уходи рано, — бормотала в подушку по утрам. — Полежи ещё со мной.
И я лежал. Опаздывал на встречи, на работу, на всё — лежал, потому что она просила «ещё».
Думал, что это навсегда. Так искренне думал, как умеют думать только дураки, у которых ещё ничего не отнимали.
Она знала меня лучше, чем я сам.
Видела, когда мне хреново, — раньше, чем я сам успевал понять. Подсовывала чай, садилась рядом, молчала. Не лезла с вопросами. Просто была рядом: тёплая, под боком, со своей вечной ногой поперёк меня.
— Ты опять переживаешь, — говорила. — Я же вижу.
— Ничего я не переживаю.
— Артём. — Брала моё лицо в ладони, поворачивала к себе. — Со мной не надо быть железным. Со мной можно просто быть.
И я был. С ней мог.
Вот это теперь и страшно вспоминать. Что у меня это было. Что я держал в руках то, ради чего люди живут, и не понял. Не уберёг. Растоптал, как последняя тварь, уничтожил своими же руками.
Предложение я сделал через год. В том ресторане на набережной.
Без оркестра, без кольца в бокале, без всей этой показухи. Просто взял её за руку через стол и сказал:
— Выходи за меня замуж, Вер. Я без тебя не умею.
Она долго молчала. Потом глаза заблестели и кивнула. Мелко, быстро, не доверяя голосу.
— Дурак, — сказала наконец. — Конечно, выйду. Куда я денусь от такого дурака.
В тот вечер она была в синем платье. Открытые плечи. Я весь ужин не мог дождаться, когда мы вернёмся домой и я сниму его с этих плеч.
А она, пьяная от счастья, уткнулась мне в шею и шептала про то, как мы заведём троих детей и купим дом у воды. Чтоб с веранды было видно реку. Чтоб дети летом бегали к воде.
— Троих? — смеялся я. — Может, для начала одного?
— Троих, — упрямо. — И собаку. И вазу мою на веранду поставим.
— Опять эта ваза.
— Опять эта ваза, Морозов. Привыкай. Это теперь твоя жизнь.