Был момент, когда мозгоправ спросил — спокойно, без нажима: «А чего ты боялся больше — что она уйдёт, или что останется и однажды поймёт, что ты её не стоишь?» И я молчал минут пять. Потому что впервые понял: я ломал не оттого, что разлюбил. Я ломал оттого, что любил и не верил, что такое мне вообще можно. Вот это и было дно под дном.
Коротко.
Корни — из детства. Дом, где любовь была с условием. Где за тепло платишь, а расслабишься — прилетит так, что зубы пересчитаешь. Вырос с твёрдым знанием: хорошее не бесплатно и не навсегда. За всё хорошее потом бьют.
А когда мне дали хорошее без условий — просто так, за то, что я это я, — не выдержал.
В детстве всё было просто. Отец приходил и по тому, как он ставил ключи на тумбу, я уже знал, какой будет вечер: тёплый или с ремнём. Любовь выдавали по настроению, как паёк, и отбирали без объявления войны. Я вырос с твёрдым знанием: за всё хорошее потом бьют. Не «может, побьют». Бьют. Вопрос один — когда.
Не поверил.
Стал ждать удара. Потом сам начал готовить удар. Своей рукой. Чтоб самому решать, когда у меня всё отнимут. Спалил дом раньше, чем в него попадёт молния.
Понять — не значит простить себе. Себе я не простил ни хрена.
Но понять надо было. Чтоб не повторить ту же мерзость дважды.
Менял в себе по кирпичу всё, что было перекошено с детства.
Учился сидеть в хорошем и не ждать подвоха. Говорить правду, когда страшно до усрачки. Давать без счёта — без этого вечного «а теперь ты мне должна».
Замечать людей. Не как мебель, как живых. У которых кофе без молока, родинка на запястье и песни по утрам.
И это, если честно, оказалось труднее всего. Не ударить — легко, придержал руки и всё. А вот сидеть в хорошем и не ждать, когда отнимут, — это как разучиться дышать привычным способом и дышать заново. Тренировался на мелочах: хвалил и не ждал, что меня за это используют; радовался утру и не выискивал подвох. Поначалу ломало, как наркомана. Потом отпустило. Чуть-чуть.
Поздно для нас. Знал, что поздно. Делал для пустой квартиры. Для «мы», которого больше нет и не будет.
Но делал. Сцепив зубы.
Вытащил работу. Сменил — пошёл выше, жёстче. Через два года звали уже в три места.
Двор нахожу с третьего круга. Глушу мотор у подъезда. И не выхожу.
Сижу.
Десять вечера. Руки на руле. В доме напротив горят окна, через одно, вразнобой. Где-то там и его. На каком этаже — не знаю. Адрес у меня есть, а дальше — пусто: как живёт, один ли, ждёт ли кого наверху. Три года не знала и знать себе запрещала.
Адрес выкопала сегодня днём. Полезла в старые бумаги, где его прописка когда-то мелькала, нашла строчку, переписала на стикер. Стикер убрала в карман. Сказала себе: просто адрес, просто еду по делу. Соврала. У меня не бывает «просто» — у меня всё разложено по полкам, и эта строчка три года пролежала на полке, запертой наглухо. Сегодня я её отперла. Своей рукой.