Кладёт трубку.
Стою у лифта. Только что под меня качнули проект, имя и кусок будущего.
И самое смешное... Мне почти всё равно. Внутри тихо. Будто впервые за много лет сделал что-то, за что не стыдно.
Вера догоняет в коридоре. Тихо, чтоб только я слышал:
— Зачем ты это сделал. Это не твой доступ. Я не работала ночью. Мы оба знаем, что выгрузка не моя.
— Знаю.
— Тогда зачем ты на себя…
— Затем, — обрываю. — Иди работай. А вечером поедем разбираться, кто лазил под твоей учёткой. Потому что кто-то лазил. И я этого кого-то найду.
Она смотрит на меня. И в этом взгляде — то, чего раньше не было. Не благодарность даже.
Будто впервые видит, что между «он говорит, что закроет собой» и «он закрывает собой» — есть разница. И что я — из второго случая.
И до меня доходит, пока она смотрит, — что это оно и есть. То самое «не верь словам, верь делу», что я ей у воды обещал.
Слово я мог сказать любое. «Я тебя в обиду не дам». Дёшево. Слова у меня порченые, она права.
А вот это — два года и репутацию на стол, при заказчике, не моргнув — это уже не слово. Это видно. Это нельзя подделать «через силу».
В переговорной я тону.
Векшин кладёт распечатку, говорит «учётка Сергеевой, двадцать три сорок» и пол подо мной уходит.
Я знаю, что не делала этой выгрузки. Знаю железно: во вторник ушла в семь, была дома, смотрела с бокалом вина какую-то ерунду по телевизору, в полдвенадцатого спала. Знаю.
А комната говорит — нет. Лог говорит — нет. Учётка твоя, пароль твой, ты была, ты слила.
И вот тут начинается самое страшное.
Не обвинение. А то, что внутри меня, в ответ на это обвинение, поднимает голову.
«А вдруг. А вдруг ты что-то сделала и забыла. А вдруг зашла, выгрузила и не помнишь. А вдруг ты опять помнишь не то. А вдруг все вокруг правы, а ты — нет. Ты же один раз уже ошиблась в том, что помнила. Тебя же лечили от того, что „тебе кажется“».
Вот оно. Моё личное болото. Стоит кому-то уверенно сказать «ты сделала, вот доказательства» и я проваливаюсь обратно в тот год. Когда чёрное называли белым так спокойно, так уверенно, что я поверила: значит, это я. Это со мной что-то не так. Это мне кажется.
Это даже не мысль. Это рефлекс, выжженный за тот год калёным железом. Как у битой собаки: замахнулись — присела, и неважно, что замахнулись не на тебя. Мне говорят «вот доказательство, ты сделала» и тело раньше головы уже соглашается: да, наверное, я, простите, не доглядела за собственным рассудком. Три года я отучала себя от этого рефлекса. Хватило одной распечатки, чтоб он вернулся, будто и не уходил.
Я три года выкарабкивалась из этого болота. Научилась говорить себе «мне не кажется». А тут одна распечатка, одна сухая фраза Векшина и я снова по горло в трясине, и руки сами тянутся к привычному: «может, и правда я».