С Димой — тепло.
С тем — пожар.
И можно бы выбрать тепло, как разумный взрослый человек, если б тело умело врать. Но тело не умеет. Тело — единственное во мне, что за три года так и не научилось притворяться. И тело, предатель, знает разницу. Хоть я и зажмуриваюсь, хоть и целую Диму глубже, жарче, отчаяннее, чтоб доказать себе, что могу, что вот оно, нормальное, — тело знает.
Это не то. Это хорошо, но это не то.
Я отстраняюсь. Мягко. Кладу ладонь ему на грудь, отодвигаю чуть.
— Дим…
Он дышит часто, глаза горят. Он-то весь здесь, целиком. Для него этот поцелуй настоящий.
И от этого мне ещё хуже.
— Что? — шепчет. — Что не так?
— Всё так. — Я качаю головой. — Поцелуй был… хороший. Правда хороший, Дим. Просто я… я не могу сейчас больше. Я устала. Голова кругом.
Он смотрит на меня. И, медленно, что-то понимает. Что-то гаснет в его лице, хоть он и старается удержать улыбку.
— Хороший поцелуй, — повторяет тихо. — Но.
— Дим…
— Нет, всё нормально. — Он отстраняется сам, выпрямляется за рулём. — Хороший поцелуй с «но» — это я уже умею слышать. Год тренируюсь.
— Не надо так.
— Не буду. — Он улыбается через силу, но улыбается. — Иди домой, Вер. Поздно. Отдыхай.
Я выхожу из машины. У подъезда оборачиваюсь, он машет мне. Я машу в ответ.
Он ждёт, пока я зайду. Как всегда. Хороший.
Дома я прислоняюсь спиной к двери. В темноте прихожей. В синем платье под пальто.
Касаюсь губ пальцами. Они ещё помнят Димин поцелуй.
И я говорю себе вслух, в темноту:
— Всё правильно.
Поцелуй был хороший. Дима хороший. Мне понравилось, значит, во мне не всё умерло, значит, я могу, значит, тёплое мне доступно. Надо просто держаться. Держаться Димы. Дать этому время. Тепло разгорается медленно — все же так говорят. Не пожар, а очаг. Очаг надёжнее. Очаг греет, а пожар сжигает.
В понедельник после корпоратива я держусь весь день. Лёд по полной программе — блузка под горло, узел тугой, «Артём Игоревич». Веду себя так, будто пятницы не было. Будто я не оборачивалась в дверях.
Он тоже играет спокойно. Рабочий тон, ни намёка, ни взгляда лишнего. Я почти выдыхаю.
Шесть вечера. Иду в архив за бумагами по «Южному» — коридор в дальнем крыле, тесный, без окон. Тут уже никого. Все разошлись.
Беру папку. Поворачиваюсь.
Он стоит в дверях архива.
Я не слышала, как подошёл. Он умеет — двигаться тихо, когда хочет.
— Что вам нужно, — говорю. Спокойно, хотя сердце ухнуло.
— Поговорить.
— Мы поговорили на совещании. Всё рабочее обсудили.
Иду к выходу. Он не отступает из проёма. Не хватает, не толкает — просто стоит и пройти можно только впритирку к нему.