И осыпалось. Весь остаток вечера я кому-то улыбалась, кивала, держала лицо, держала «В.С.», а внутри текло и текло, и я ничего не могла с этим поделать. Три года утрамбовывала, а он одной фразой разворошил.
И теперь оно во мне ворочается. Платье. Дом у воды. Трое детей. Его голос — «лучший вечер моей жизни». Его взгляд через зал.
Я не хочу это в себе.
Я хочу заглушить.
Дима останавливается у моего подъезда. Глушит двигатель.
— Спасибо за вечер, Вер. — Он поворачивается ко мне. Открытое лицо, в свете фонаря — хорошее, тёплое. — Правда. Мне было… ну, мне было хорошо. Несмотря на…
— Несмотря на что?
— На то, что ты половину вечера была не со мной. — Он усмехается. Без злости. — Я же видел, но всё равно спасибо. Что согласилась. Что хоть так.
И вот эта его честность, эта мягкость, с которой он признаёт, что я была не здесь, и всё равно благодарит, — она во мне что-то надламывает.
Потому что он хороший.
Потому что он заслужил женщину, которая будет в машине вся здесь, целиком, а не вполовину.
И потому что я хочу, отчаянно хочу, быть этой женщиной. Прямо сейчас. Хочу выжечь из себя того, в стекле, и стать той, кому хорошо с тёплым Димой в машине под фонарём.
И я делаю шаг ему навстречу.
Сама.
Я целую его.
Первой. Подаюсь через сиденье и целую — не дружески, не в щёку. По-настоящему.
Дима замирает на секунду, не ждал. Потом отвечает. И это хорошо.
Правда хорошо — вот что меня сбивает. Он целует тепло, умело, бережно и страстно одновременно. Руки у него надёжные, губы мягкие, от него пахнет хорошим парфюмом и чем-то домашним. Он притягивает меня ближе, и я подаюсь, и поцелуй становится глубже, жарче, и я закрываю глаза и пытаюсь раствориться в нём целиком.
Раствориться. Заглушить. Стереть.
«Вот, — говорю себе сквозь поцелуй. — Вот же. Тепло. Хорошо. Нормально. Видишь? Можешь. Тебе нравится. Тебе же нравится, Вера».
И мне нравится.
Телу нравится губы, тепло, руки. Это приятно. Это правда приятно.
Но.
Но я не теряю голову.
Вот в чём всё дело.
Мне хорошо и я при этом думаю. Замечаю, что нравится. Анализирую, что приятно. Контролирую каждую секунду.
А с тем — три года назад, с тем голова отключалась. Полностью. Не оставалось ни мысли, ни контроля, ни «замечаю, что приятно». Оставался только пожар, в котором сгорала я вся.
Я ведь помню, как это было с ним. Не «умело», не «бережно». Он целовал так, будто хотел съесть и злился, что нельзя. Прижимал так, что наутро синяки, и мне было плевать на синяки. Я сама рвала пуговицы — я, которая теперь и бокал держит по линеечке. С ним я переставала быть собой: аккуратной, просчитанной, застёгнутой под горло. С ним я была пожар. А пожару всё равно, что горит, и кто смотрит, и прилично ли это.