Но вот что я вижу и за что цепляюсь, чтоб не сдохнуть от этого вечера:
Ей с ним никак.
Я её знаю. Я знаю это тело, эти плечи, это лицо во всех режимах. И сейчас, в Диминых руках, в медленном танце, — она не там. Тело движется, а её самой нет. Вежливая. Тёплая. Но пустая.
Так не танцуют с тем, от кого сердце в пятки уходит.
Так танцуют с хорошим другом, которого жалко обидеть.
И эта мысль — единственное, что держит меня на стуле.
Она в его руках. Но не его.
Танец кончается. Она отлепляется от Димы — мягко, благодарно, но отлепляется. Идёт к бару.
За водой. Остыть. Я знаю — она всегда идёт за водой без газа, когда хочет остыть.
Дима остаётся.
И вот теперь — можно.
Я отрываюсь от стены. Иду к бару, встаю рядом. Не вплотную — рядом.
— Вода, — говорю бармену. — Без газа. Даме.
Она поворачивает голову. Знает, что это её вода.
— Я не просила.
— Ты всегда пьёшь воду без газа, когда хочешь остыть. — Смотрю прямо. — Привычки не меняются.
— Многое меняется, Артём.
— Платье вот не поменялось.
Она вспыхивает.
Попал.
— Это просто платье.
— Это платье с нашей годовщины. — Тихо, только ей. — Ты была в нём, когда говорила про дом у воды. Про троих детей. Помнишь?
Она бледнеет под румянцем.
Помнит. Конечно помнит.
— Не смей, — цедит. — Не смей сейчас про это. Ты не имеешь права.
— Не имею, — соглашаюсь. — Но платье надела ты. Не я тебя заставил. И вошла ты в нём глядя на меня. Не на Диму. На меня, Вер.
И вот тут она бьёт.
— А знаешь, что я помню про это платье? — Голос дрожит, но она держит. — Я помню, что пока я в нём шептала тебе про детей и дом у воды — ты в это самое время уже спал с другой. Вот что было настоящим. Не платье. Не годовщина. А то, что ты улыбался мне и врал в глаза.
В машине тихо.
Дима ведёт. Я смотрю в окно: на размытые огни, на мокрый асфальт, на чужую ночь. Платье синее под пальто кажется чужим, надетым другой женщиной.
Хотя платье как раз моё, в том и беда. Я его три года не доставала: держала в дальнем углу шкафа, как держат то, что и выбросить рука не поднимается, и надеть нельзя. А сегодня на корпоратив зачем-то вытащила. И соврала себе, что просто «нет другого подходящего». Подходящих — полный шкаф, а надела это.
— Устала? — спрашивает Дима мягко.
— Очень.
Вру.
Не устала. Разобрана. Тот, у бара, со своим «платье с годовщины», со своим «вошла, глядя на меня», — он разворошил всё, что я три года так тщательно утрамбовывала.
Я ведь забыла, что он помнит. Думала, у таких память короткая, как совесть. А он подошёл — не вплотную, на шаг, чтоб я не шарахнулась, обвёл меня взглядом сверху вниз, медленно, по-хозяйски, как умеет только он, и сказал тихо, одними губами: «Синее. С нашей годовщины. Ты тогда вошла в ресторан, глядя только на меня. Лучший вечер моей жизни». И отошёл, не дожидаясь ответа. Знал, гад, что ответа не будет, что я останусь стоять с бокалом, делая вид, что не слышала, а внутри у меня всё осыплется в песок.