И только на третий день её ледяного «через Логинову» до меня доходит, что я творю.
Я молчу.
А моё молчание для неё — приговор.
Она сидит сейчас по ту сторону блока и читает это молчание единственным доступным ей способом: виноват. Молчит, значит, нечего сказать. Не оправдывается, значит, правда. Залёг на дно, значит, поймали с поличным.
Прошла неделя. Я в полном порядке.
Это вообще мой коронный номер — быть в полном порядке. Шесть лет стажа, отдельный кабинет, и за версту видно: у Веры Сергеевны всё под контролем, как всегда. Никто на работе и не заметил, что женщину на той неделе переехало грузовиком. Я умею. Три года тренировалась улыбаться с переломанным хребтом — навык, как у пианиста: раз поставил руку, уже не разучишься.
Сплю. Ем. Веду блок по «Южному». «Артём Игоревич, по проекту — через Логинову». Лёд держу образцово, ни одной трещинки.
Только теперь я знаю, чего этот лёд стоит. Раньше не знала — раньше он был просто мной. А теперь я в нём, как в гипсе на сломанной руке: вроде держит, а под ним всё ноет и срастается криво.
Первым делом разбираю те дни. По кирпичику, аккуратно, как разбирают за покойником. Удаляю переписку, человеческую, не «В.С.». Удаляю фотографию, которую тайком сняла, пока он спал. Стираю из календаря пометку «купить вазу».
Купила же. Лежит теперь в бардачке трупиком.
Вот это самое мерзкое. Я её не выкинула. И не разбила. Живой человек запустил бы ею в стену в первый же вечер — с воплем, с осколками. А я её, как чокнутая, вожу с собой. Не выбрасываю — выбросить значит признать, что было что выбрасывать. Не разбиваю — бить вазы это для живых.
А он молчит.
Вот что добивает. Не фото. Молчание.
Я готовилась, что он будет ломиться: звонить с чужих номеров, стоять под дверью, заваливать письмами, врать наконец — хоть что-нибудь. У меня под каждый вариант была заготовлена броня. А он заглох. Один заход под домофон в тот вечер и тишина.
И я читаю эту тишину единственным доступным способом. Молчит, значит, нечего сказать. Не оправдывается, значит, виноват. Не борется, значит, и не за что. Я ему даже на враньё не сдалась.
Вот это последнее хуже всего. Три года назад он хотя бы трудился. Газлайтил, выкручивался, то есть я тогда хоть чего-то стоила. А теперь и того не стою. Поймали и даже не почесался.
Но рву я, если честно, не с ним. С ним рвать нечего — он сам отвалился, молча, без боя.
Рву я с собой. С той дурой, что вылезла из меня за эти недели. Которая запела на кухне. Которая везла вазу, прижав к груди. Которая сказала вслух «я почти не боюсь». Вот её я и режу. По живому. Сама себе и хирург, и пациент.