Ещё. Сброс.
Стою под её окнами, как кретин, — под теми самыми, под которыми три года не стоял, потому что не знал, где она теперь живёт. Узнал и вот, добегался. Свет в окне горит. Она дома.
И один раз мелькает тень за шторой. Прошла мимо окна и не остановилась. Знает, что я внизу — домофон-то надрывается, и не подходит. Просто ходит там по квартире, мимо окна, мимо меня, как мимо пустого места.
Звоню. «Абонент недоступен». Заблокировала.
Пишу в мессенджер. Одна галочка, серая, не доставлено. И тут в блок.
Всё. Глухо. Бетон. Стою под бетонной стеной и кидаюсь в неё горохом.
Наутро на работе — «В.С.» в чистом, дистиллированном виде. Лёд без единой трещины. «Артём Игоревич, по проекту через Логинову». Глаза мимо. Спина прямая. Будто не было ни воды, ни «почти не боюсь». Будто отрезали по живому и прижгли.
И ни одного хлопка дверью. Ни одной сцены. Тихо. Аккуратно. По-деловому.
А я уже, на свою голову, выучил, что значит её «тихо». Тихо — это когда внутри умерло и держится на нитке. Живое орёт и бьёт посуду. Мёртвое — «через Логинову».
Она опять умерла. За одну ночь. После одной фотографии.
Зверь во мне рвёт цепь. Орёт: найди, кто это сделал. Вычисли тварь, что щёлкнула нас в кофейне, слепила подпись, подсунула ей под нос. Найди и порви. Голыми руками. По кускам.
Вот это я умею. Найти и порвать — по мне работа, понятная, мужская. А чего не умею — это объяснить женщине, которая мне больше не верит, что фотография врёт.
Потому что объяснять-то нечем.
Фото настоящее. Я там был. С Кристиной. Голова к голове, тет-а-тет, в кофейне, которую сам же и выбрал «чтоб не на глазах». Я не могу сказать «это монтаж». Не монтаж. Я там сидел своей задницей.
Могу сказать одно: «я ходил к ней узнать, кто тебя подставил. Ради тебя». И сам слышу, как это звучит. Так звучит каждый пойманный кобель за всю историю. «Я с ней встречался ради тебя, честное слово». Чище признания не придумаешь.
Доказательств, что это подстава, у меня нет. Есть внешний адрес, который ведёт в тупик. Есть Кристинино «готовят, чтоб она тебе перестала верить», которого я официально «не слышал», она же и просила. И есть моё честное слово.
Моё. Честное. Слово.
Самая дешёвая валюта на свете. Теперь хоть на колени, хоть кровью расписывайся — моё слово идёт у неё по курсу фантика.
Один раз в жизни мне позарез нужно, чтоб она поверила мне на слово. Всего один раз. И это — единственное, чего она не может. Потому что я сам, своими руками, заранее отрезал ей эту возможность. Как чувствовал, гад, что пригодится, — обнулил наперёд.
Вечером сижу с телефоном. Разблокировать с её стороны я не могу, но почта есть, рабочая. Открываю пустое письмо.