Наташа долго молчит. Потом берёт мою руку. Уже не оса. Просто Наташа, двенадцать лет за плечами.
Неделю она меня не замечает.
То есть замечает — «Артём Игоревич», «согласовано», «во вложении», взгляд на полсекунды и обратно в монитор. Лёд. Идеальный, отполированный, не подкопаешься. Будто и не было той ночи. Будто не она выгибалась у меня под рукой, не она шептала «ненавижу» так, как я три года ни от кого не слышал.
Стёрла. Сделала вид, что ничего не было.
Я не лезу.
Правило держу — не я первый. Раз в ту ночь пришла сама, раз утром сбежала в свой лёд — значит, и теперь шаг за ней. Хочет лёд — пусть лёд. Подожду. Я, блять, профессионал по части ждать. Три года стажа.
Но вижу.
Под этим её льдом — обвал. Круги под глазами. На планёрке дважды переспросила, а это не её — переспрашивать, она с первого раза ловит. Уронила ручку, когда я прошёл мимо стола. Кофе на подоконнике — нетронутый, остыл.
Знаю это состояние. Сам в нём. Тело помнит — голова воюет. У обоих.
В пятницу заканчиваем поздно — квартальный отчёт, опять весь отдел в мыле. К девяти расходятся. К десяти пусто — только мы добиваем последнее. Она у себя, я у себя. Через стекло.
В начале одиннадцатого иду в архивную. Нужна папка по «Южному» — бумажная, в шкафу. Каморка без окон, стеллажи до потолка, запах бумаги и пыли, дверь на доводчике.
Роюсь в шкафу. Слышу — открывается дверь.
Она.
Стоит на пороге. В руке та самая папка, которую я ищу. Будто предлог. Лицо «В.С.» — спокойное, а глаза — нет.
— Вы искали по «Южному», — говорит. Деловой голос. — Вот.
— Спасибо, Вера Сергеевна. Положите.
Не уходит.
Стоит. Папку не кладёт. И между нами, в этой пыльной коробке, среди стеллажей, встаёт то самое. Плотное. Звенящее. Воздух как вода.
Молчу. Не двигаюсь.
Она закрывает дверь.
Изнутри.
Тот же щелчок, что в кабинете. Только тогда я остановил. А сейчас останавливать нечем.
— Это ничего не значит, — говорит. Быстро, зло, будто оправдывается заранее. — Слышишь? Ничего. Я не знаю, зачем я. Просто…
— Знаю, — говорю. — Ничего.
Вру. И она врёт. Оба знаем.
Она делает шаг. Я — нет. Жду. Пусть до конца сама.
И она, сама, кладёт ладони мне на грудь, толкает спиной к стеллажу и тянется к губам.
Всё.
Правило выполнено. Поводок — к чёрту.
Целую так, что папка летит на пол. Ладонь сама лезет ей под блузку — кожа горячая, гладкая, дрожит. Узел волос мне в подбородок, грудь — в грудь. Под рёбрами у неё бьёт так, что слышу. У меня самого — то же. Хочу развернуть к себе — а она вдруг сама поворачивается ко мне спиной. Упирается руками в полку. Нагибается.
И до меня доходит — зачем.