Чтоб не лицом. Чтоб не глаза в глаза, как тогда. Тогда, при свете, лицом — её сломало; сказала, чего не хотела, осталась до утра, потом неделю грызла себя за это. А спиной — спиной можно и соврать. Спиной это «просто тело», «ничего не значит», можно не видеть кого, можно потом сделать вид.
Она отворачивается, чтоб не признавать.
И это бьёт меня сильнее любого «ненавижу».
Задираю ей юбку. Резко, вверх, до пояса — она не отстраняется, наоборот, прогибается, подаётся, помогает. Что под юбкой — сдвигаю в сторону, к чёрту: ни времени нет, ни терпения.
Дёргаю свою пряжку. Ремень, молния — пальцы не слушаются, ширинку расстёгиваю с третьего раза. Руки трясутся, потому что это она. Спиной, молча, «ничего не значит» — а руки всё равно трясутся.
Веду ладонью ей между ног — мокрая. Гадюка моя ледяная: губы в нитку, «В.С.», «ничего не значит» — а сама мокрая насквозь. И эта её немая готовность бьёт сильнее любого слова, какое она вслух могла бы сказать.
Вхожу в неё сзади сразу на всю длину. Она ахает в полку, прогибается ещё сильнее. Беру жёстко, жадно — как она сама всем телом и просит, — чувствую, какая она горячая, тесная, мокрая, как смыкается на мне на каждом движении. Этаж пустой, но не настолько, чтоб шуметь; зажимаю ей рот ладонью — она прикусывает мне пальцы, и от этого сносит последние мозги. Стеллаж скрипит. Папки сыплются на пол.
— Тихо, — выдыхаю ей в затылок. — Тихо, Вер. Услышат.
Двигаюсь. Она подаётся навстречу, сама, насаживается, рычит сквозь мою ладонь, и я уже не разберу, кто кого тут трахает. Голод за голод. Спина выгнута, пальцы белые на полке. Держу её бёдра так, что завтра будут синяки, — и ей это надо, чувствую, как надо.
Каждый толчок — стеллаж ходит, шуршит и валится с полок что-то ещё. Бумажная пыль в горле, в воздухе. Кожа к коже, мокрая, скользкая. Дышим в одно — рвано, через её зажатый зубами мой палец, через моё «тихо».
«Моя», — бьётся в башке. Вслух не говорю.
И в какой-то момент — не выдерживаю.
Не тела — не выдерживаю вот этой её спины. Этого «отвернулась, чтоб не признать».
Останавливаюсь. На секунду. Кладу ладонь ей на живот, тяну к себе, выпрямляю — хочу развернуть. Хочу лицо. Хочу, чтоб посмотрела. Чтоб не «ничего не значит» в затылок, а в глаза.
— Вер. Повернись. Посмотри на меня.
Каменеет.
— Нет.
— Вер…
— Не надо. — Рвано, сквозь зубы. — Не разворачивай. Не смотри. И не называй никак. Просто… доделай. И всё. Молчи.
«Доделай».
Как будто я сантехник.
И вот тут, Морозов, ты и узнаёшь, каково это — когда тебя трахают как тело и не дают лица. Когда можно всё, кроме как в глаза. Когда «не называй никак».