— Нет, — говорю тихо. — Наоборот. Заставил меня сказать. Вслух. Что я сама. Что отвечаю. Без меня первый шаг не сделал.
— Угу. А утром?
— А что утром? — Наташа.
Молчу. Это самое стыдное место.
— Утром, — говорю наконец, — я проснулась, поняла, что натворила, и начала тихо собираться. По стеночке, чтоб не разбудить, как воровка из собственного позора. А он не спал. И не стал держать. Не давил. Сказал только: кофе будешь. Я отказалась. А он… — Сглатываю. — Он сказал: езжай, я не держу.
— Вот, — Милана ставит бокал. Очень спокойно. — Вот оно, Наташ. Слушай, это важно.
Поворачивается ко мне.
— Манипулятор, который три года добивался женщину и наконец затащил её в постель, — утром делает что? Закрепляет. Давит. «Теперь ты моя, сама пришла, никуда не денешься». Берёт расписку. Пользует слабость, пока тёплая. Так?
— Так, — нехотя кивает даже Наташа.
— А этот — отпустил. Утром. Когда ты мягкая, разобранная — бери голыми руками. Не взял. Сказал «не держу» и дал тебе уйти обратно в лёд. — Милана смотрит на меня. — Вер. Это ему дорого стоило — я по твоему лицу вижу, ты сама видела, чего ему это стоило. «Через силу» не сыграешь. Я тебе про цену в прошлый раз говорила и повторю: манипулятор делает выгодное. А этот раз за разом делает то, что режет его самого.
— Или, — Наташа подаётся вперёд, — он настолько хорош, что и это просчитал. Что «отпущу утром» привяжет тебя крепче любой расписки. Ты вон — три дня молчишь и сохнешь именно потому, что он тебя отпустил. Сработало же.
И обе правы.
Как всегда. Оса и кошка, а между ними я — и ни одна не врёт. Удобно, чёрт возьми, иметь двух подруг, которые в сумме дают тебе ровно ту кашу, что у тебя и в голове.
— Девочки, — говорю. — Хватит про него. Можно я про себя? Раз уж вы тут всё равно мою жизнь препарируете.
Замолкают.
— В прошлый раз я сказала — боюсь, что если перестану его ненавидеть, под ненавистью пустота, и кто я тогда. Помните?
— Помню, — Милана.
— Так вот. Теперь хуже. — Кручу бокал, не пью. — Тогда я хоть держалась головой. Ненависть была наверху, в голове, я ей рулила, как краном: захотела — пустила, захотела — перекрыла. А теперь меня ломает не он. Меня ломает собственное тело. Изнутри. Оно уже всё решило — там, у него. Оно за него. А голова стоит одна, последняя, с этим «не прощу», и я слышу, как она потрескивает. Понимаете? Стену ломают не снаружи. Её ломаю я сама. Я сама себе диверсант.
Тишина.
— Три года я думала, моя опора — ненависть, — говорю. — А оказалось, ненависть — это просто стена. А за стеной — я уже не знаю, кто. Не знаю, какая я, если не «преданная женщина, которая не прощает». Я себя другой не помню. Я ту, другую, сама и похоронила три года назад. Тихо, без оркестра, прикрыла за ней дверь.