Потому что рассказать — значит признать вслух. А я и наедине с собой это признавать не готова, что уж там про свидетелей.
Наташу таким, ясное дело, не проведёшь. На третий день она просто пишет: «Открывай. Я внизу. Милану захватила». Подпись можно не ставить — читается как ультиматум с заложниками.
Открываю. А куда деваться — не открыть Наташе всё равно что не открыть приставам: высадит дверь и впишет в протокол.
Входят. Наташа первой, тараном; Милана следом — медленно, с пакетом, в котором что-то благородно звенит. Разуваются. Наташа сразу на кухню, к чайнику, как у себя. Милана задерживается в прихожей. Оглядывает меня. Долго. Своим кошачьим взглядом.
— Угу, — говорит наконец. Тихо. — Понятно.
— Что тебе понятно?
— Что ты с ним переспала. — Без вопроса. Ставит пакет на тумбу. — По лицу вижу.
И я даже соврать не успеваю. Спасибо, Милана, очень помогла.
— ЧТО?! — Наташа вылетает из кухни. — Вера. Скажи, что она врёт.
Молчу.
Не вру. Хватит. В прошлый раз хоть Диму отпустила честно — и то дело. Сейчас тоже скажу как есть, чего уж позориться вполовину.
— Не врёт, — говорю. — Я к нему поехала. Сама. В четверг. И… да.
Тишина на всю кухню. Даже чайник, кажется, притих.
— Ладно, — Наташа выдыхает, берёт себя в руки. — Ладно. Переспала. Бывает. Три года голодала, накатило, тело своё взяло. Главное — потом собралась, ушла, забыли, и…
— Я осталась, — говорю.
Наташа замирает с чайником в руке.
— Что?
— Я осталась у него. До утра. — Голос спокойный, и мне самой противно, до чего он спокойный.
Наташа садится. Прямо где стояла, на табурет. Молчит секунд пять — а потом тихо, без крика, что страшнее всякого крика:
— Блять, Вер!
Она матерится по большим праздникам. Стало быть, праздник.
— Ты понимаешь, что натворила? — продолжает тихо. — Головой ты ещё держалась. А теперь он у тебя не в голове. Он в теле. А тело не переспоришь, Вер. С телом не поругаешься, от него не уедешь, дверью перед ним не хлопнешь. Оно теперь за него. Изнутри. Пятая колонна под рёбрами.
— Можно? — Милана не торопясь, достаёт из пакета вино, штопор. Хороший полицейский заступает на смену.
— Давай, защищай его, — огрызается Наташа. — Ты ж у нас веришь, что люди меняются. Так слушай: ты в прошлый раз пела — «он не берёт, против шерсти, изменился». А он взял! Взял, Милана. Добился. Как я с самого начала и говорила. Вся твоя теория — псу под хвост.
Милана не спеша открывает бутылку. Разливает. Подаёт мне бокал, себе. Наташе — чай, та за рулём.
— Не взял, — говорит спокойно.
— В смысле «не взял»? Она только что…
— Она сказала: я поехала сама. — Милана отпивает. — Сама. К нему. Не к ней, а она к нему. Чувствуешь разницу, Наташ? — Поворачивается ко мне. — Вер, он тебя звал? Тащил? Дожимал?