Я выхожу от Кристины и долго сижу в машине, не заводя.
Вот она, вся правда. Полная. С потрохами.
Приказ приходит во вторник. Сухой, казённый, на бланке, с двумя подписями и печатью.
«…по результатам служебной проверки установить: Сергеева В. С. к утечке закрытого блока непричастна. Подозрения снять полностью. С приказом ознакомить под роспись всех участников совещания от…»
Меня оправдали. Официально. Бумагой. Тех, кто меня тогда при всех топил, обязали прочитать и расписаться, что я чиста. Логинова принесла мне копию с таким лицом, будто извиняется за весь этаж сразу.
В отделе от приказа неловкая суета. Девочки, что месяц обходили мой стол, как свежую могилу, потянулись с виноватыми глазами: «Вер, мы же не думали…» Логинова принесла шоколадку. Шоколадку, господи. Месяц человека хоронили всем этажом, а теперь шоколадка. Я всем говорю «спасибо». Сухо, коротко. Не со зла — просто у меня внутри морозилка, а размораживаться при свидетелях я не подписывалась.
Наташа, узнав про приказ, орёт в трубку так, что мембрана трещит:
— Я же говорила! Едем отмечать!
Не едем. Отмечать нечего: бумага вернула мне честное имя, а всё остальное, что я потеряла, бумагой не возвращается.
Я билась за право быть правой. Вот оно, право. На бланке, с печатью. Бери, владей.
А я смотрю на него и ничего. Пусто.
Потому что — кто это раскопал? Кто поднял лог, продавил проверку, вытащил наружу, что меня подставили? По коридору шепчут одно имя.
Морозов.
Он. Опять он. Снова приносит мне доказательство моей невиновности — красивое, убедительное, в аккурат такое, чтоб я растаяла и поверила.
Знакомая песенка. В прошлый раз тоже был лог. Тоже всё сходилось копейка в копейку. Тоже он принёс. И чем кончилось?
Заколочено. Бумагу в стол. Не верю. Знаем мы эти его фокусы с доказательствами.
По офису меж тем гудит: Зотова — подрядчика накрыли. Махинации, подлоги, чуть не уголовка. И будто бы он же, Зотов, тот блок и слил, и меня подставил — кому-то там дорогу перешёл.
Я слушаю краем уха и быстренько, аккуратно прикрываю дверцу. Потому что если потянуть за эту нитку, если слив подстроил Зотов, то ведь и… Нет. Стоп. Не пойду туда. Там, в конце нитки, ждёт мысль, от которой я уже не встану. Заколочено наглухо. Доской.
В четверг звонит Дима.
— Вер. Надо увидеться. Сегодня. Это не телефонный разговор.
— Дим, я не очень…
— Вера. — Голос вдруг твёрдый, я такого у него и не слышала. — Полчаса. Я приеду сам, куда скажешь. Это важно. Я бы не настаивал, ты меня знаешь.
Я его знаю. Дима не настаивает никогда. Если настаивает — что-то стряслось.