— Ненавижу тебя, — говорит. — За то, что я опять… что меня опять к тебе… Ненавижу.
И делает шаг. Ко мне. Не от меня.
И я знаю этот шаг.
Злость, которой некуда деться, перетекает в другое. В то, что между нами всегда под током. Она идёт на меня — драться или целовать, сама не знает, хватает за рубашку, не пойму, оттолкнуть хочет или притянуть, и я ловлю её руки, и вот мы уже...
Целуемся. Зло. На разрыв. Она прикусывает мне губу до крови, я вжимаю её в дверь, и это ни хрена не нежность — это война, которая нашла себе другой выход. Руки рвут, не ласкают. Дыхание рваное, злое. Голод пополам с яростью.
И на самом ходу — она выдыхает мне в губы, сквозь зубы, почти со слезами:
— Всё равно тебе не верю. Слышишь? Не верю и не поверю. Но хочу. Ненавижу и хочу. Будь ты проклят, Морозов.
И всё.
Останавливаюсь, потому что эти её слова — «не верю, но хочу» — бьют ровно туда, где у меня сегодня и так содрана кожа. По живому, мать его.
Потому что это и есть моя расплата в чистом виде. Меня будут хотеть и не верить. Брать тело и не верить ни единому слову. Точно так как в подсобке: спиной, «доделай», «ничего не значит». Только теперь добавилось «и не поверю».
И я не могу.
Не тело не может — тело как раз готово. Я не могу.
Отстраняюсь. На ладонь. Лбом в дверь рядом с её головой. Дышу.
— Не так, — говорю. Хрипло. — Вер. Не могу так.
— Что не можешь? — Она задыхается. — Ты же хотел. Минуту назад.
— Хотел. Хочу. И буду хотеть. — Поднимаю голову. — Но не так, чтоб ты подо мной была уверена, что я тебе вру. Три года назад я брал тебя как угодно — мне было плевать, веришь ты или нет. А теперь не могу. Хочу, чтоб верила. А пока не веришь — это не близость. Это ты мне телом мстишь. И я заслужил. Но участвовать в собственной казни не буду.
Три ночи не сплю. И, что характерно, не из-за Кристины.
Из-за того, что он сказал. Точнее из-за того, чего не сделал.
Не оправдывался. Не давил «поверь мне». Ни разу не сказал «тебе кажется». Сказал — «я сам сделал так, что мне верить нельзя». И остановил то, по чему сам три года выл, потому что я не верю. Кто его, спрашивается, просил быть таким неудобно-честным.
Три ночи я кручусь в постели и веду с собой протоколы, как на работе. Графа «за»: не газлайтил, не давил, отступил, когда попросила, — факты в его пользу, не подкопаешься. Графа «против»: три года назад делал ровно наоборот, и одна порядочная неделя того года не перечёркивает. Свожу баланс — не сходится. Дебет с кредитом по этому мужику не бьётся, сколько ни считай. А я, между прочим, профессионально не выношу, когда не бьётся.