— Девочки, — говорю. — А можно я скажу, что меня по-настоящему пугает?
Обе поворачиваются.
— Меня не он пугает. — Я смотрю в кружку. — И не то, манипулирует он или изменился. Меня пугаю я сама.
— В смысле? — Милана.
— В том смысле, что… — Я подбираю слова. — Три года я держалась на ненависти. Ненависть была опорой. Стержнем. Я просыпалась и знала, кто я: женщина, которую он предал, и которая его за это ненавидит. Это было… цельно, понятно. Я знала, кто я.
Молчат. Слушают.
— А теперь он вернулся, — продолжаю. — И ведёт себя так, что ненавидеть всё труднее. И я ловлю себя на том, что… что внутри что-то оттаивает. И мне от этого не легче, девочки. Мне страшнее. Потому что если я перестану его ненавидеть — кто я тогда? На чём я тогда стою? Ненависть — это была вся я последние три года. Если её забрать — там пустота. Или…
— Или он, — тихо договаривает Милана.
— Или он, — киваю. — И я не знаю, что страшнее. Пустота или он.
Наташа долго молчит. Потом перегибается через стол. Берёт мои руки в свои.
— Вер. — Серьёзно. — Слушай меня. Я на него зла, потому что я помню, какой ты ко мне приползла тогда и я тебя собирала по кусочкам. И я не хочу собирать тебя второй раз.
— Я знаю.
В понедельник я прихожу с твёрдым решением: всё, хватит. Хватит реветь на кухне с девочками. Хватит говорить о нём по два часа. Хватит ловить себя на оттаивании. Я три года была железной — буду железной снова. Решено.
Захожу, сажусь, втыкаюсь в монитор. Свет за стеклом в конце коридора — его свет. Не смотрю туда. Принципиально.
Дима приносит кофе в одиннадцать. Без молока, две ложки.
— Держи. — Ставит. Садится на край стола. — Слушай, ну что — корпоратив в пятницу. По запуску «Южного». Идёшь? Со мной?
Он понижает голос. Краснеет.
И вот он — момент.
Внутри сразу два голоса.
Один Наташин. «Не прикрывайся им. Это единственное по-настоящему подлое, что ты можешь сделать».
Второй мой собственный, злой, упрямый. «А что, всю жизнь теперь оглядываться на того, в стекле? Дима хороший. Дима тёплый. Дима ждёт год и не давит. Может, как раз с ним и надо — назло оттаиванию, назло этой зелёной вазе в голове, назло всему».
— Дим, — говорю. — А почему я?
Он моргает.
— В смысле?
— В прямом. — Я отставляю кофе. — Девочек в офисе полно. Половина по тебе сохнет, я знаю. А ты год ходишь за мной — закрытой, холодной, которая тебе ни разу повода не дала. Почему?
Дима молчит. Потом отвечает — просто, без рисовки:
— Потому что с тобой не скучно. — Пожимает плечами. — Те, что сохнут, — они хихикают и в рот заглядывают. А ты… ты сложная, Вер. Колючая. С тобой как с человеком, а не как с девочкой. Я не знаю, как это объяснить. Просто рядом с тобой я хочу быть лучше. Вот и всё.