— Врёшь, — спокойно говорит Милана.
— Вру, — соглашаюсь. И улыбаюсь. — И, девочки, при всей любви — правду я вам сегодня не отдам. Не потому что не доверяю. А потому что, если произнесу её вслух, обратно уже не соберусь. Так что — чай, сплетни, что угодно. Только не это.
Наташа открывает рот переть дальше. Милана её останавливает. Рукой. Тихо.
— Не дави, — говорит Наташе. — Не видишь — она в гипсе. На гипс не давят.
И мне, мягко, в самую точку, как умеет только она:
— Хорошо. Не сегодня. Только скажу и отстану. — Смотрит. — Ты не злишься.
— В смысле?
— В прямом. Если б он тебя правда кинул подло, нарочно, то ты была бы не лёд. Ты была бы огонь. Орала бы, била посуду, поливала его последними словами, у меня б уши вяли. Живое злится. А ты спокойная, застывшая, мёртвая и «всё по плану». — Пауза. — Так не выглядит женщина, которую кинули, Вер. Так выглядит женщина, которая боится поверить, что её НЕ кинули. Ты не приговор ему вынесла. Ты дверь заколотила, чтоб не разбираться. Это, между прочим, разные вещи.
Лёха вытаскивает меня в бар в пятницу. Силой, считай.
«Ты, говорит, неделю ходишь как в воду опущенный, на тебя смотреть тошно. Поехали, развеешься. Как в старые добрые».
Старые добрые. Лёха — он из той, прежней жизни. До Веры, после Веры и между. Знал меня хищником: бери что хочешь, не оглядывайся, баб как перчаток. Он по тому Артёму скучает. Думает, его можно вернуть пивом да громкой музыкой.
Бар. Полумрак, бухло, музыка в кишки. Наших человек пять, гогочут, уже хорошие. Девчонки за столом, незнакомые — Лёха где-то подцепил. Всё как раньше. Будто трёх лет и не было. Будто я тот.
— Во! — Лёха хлопает меня по спине, суёт стакан. — Большой начальник почтил! Мужики, наливай, Морозов с нами, как в институте! Помнишь, как мы тут?
Помню. Лет восемь назад. Гудели до утра, потом я кого-то клеил, потом такси, потом не помню. И было — весело. По-настоящему. Тот Артём тут был у себя дома.
А я сижу среди этого гогота, как турист в чужой стране, у которого даже разговорника нет. Слова знакомые «наливай», «помнишь», «вон та на тебя смотрит», а язык чужой. Будто всё это про какого-то другого мужика, которого я когда-то знал, а потом похоронил и не ходил на могилу.
И одна напротив. Молодая, красивая, смотрит так, как на меня лет десять смотрели: с интересом, с готовностью, бери — не хочу. Лёха под столом пихает ногой: твоя, мол, действуй, чего застыл.
Старый Артём уже вёл бы её к выходу. Старому Артёму это как дышать. Подсел, два слова, рука на пояснице, такси, утро, забыл имя. Король.
А я сижу.